Эго было немного похоже на теплый душ. Свет окутал Уэйна и сжался вокруг него — наконец Уэйн понял, что находится уже не на равнине.
— До свиданья, Кен! — послышалось удаляющееся эхо. — Конечно, было здорово иметь друга!
Уэйн поднялся с пола и огляделся. Он был не один в комнате. Рядом с ним сидела Руфи. Брайс лежал на полу, а портал превратился в бесформенную глыбу металла в мерцающих отблесках света.
Брайс медленно встал на ноги и огляделся, сурово приподняв брови, как будто он осуждал меблировку квартиры Уэйна и собирался об этом сказать хозяину.
Потом Брайс подошел к стулу и сел.
— Хорошая квартирка у тебя, Кен, — сказал он.
Внезапно он утратил самообладание. Пот выступил на его лице и руках. Он вздрогнул.
— Он никогда не вернется, — прошептал Брайс. — Мы видели его в последний раз.
Уэйн встал, отшатнувшись от стены, и уставился на Брайса.
Брайс сделал примирительный жест.
— Жаль, что я не сказал ему несколько добрых слов на прощание. Это было меньшее, что я мог бы сделать.
— Почему? — Уэйн с трудом понимал свои слова.
— О, это парадокс, все правильно, — проворчал Брайс. — Такой же, как парадокс путешествия во времени. Скажем, человек живет сейчас и отправляется в прошлое. Не правда ли, это означает, что он всегда существовал в прошлом. Но как он может вернуться туда, где он всегда был?
Руфи встала и испуганно посмотрела на Брайса.
Какое же отношение это имеет к мальчику Орбану? — спросила она.
— Пойми, ты вошла сегодня в другое измерение, — сказал Брайс медленно. — Пойми, это было измерение вне времени — с нашей нынешней точки зрения. Разве вы в каком–то смысле не существуете в том, ином мире с самого сотворения мира этого? Разве вы не застыли в этом мире, не стали его частью с самого начала?
Если кто–то из нашего мира увидел тот мир столетия назад, разве он не отыщет нас здесь? Думаю, отыщет. — Брайс на мгновение замолчал и выглянул в окно спальни Уэйна.
За стеклом начиналось мрачное октябрьское утро. Брайс посмотрел на Уэйна, затем на Руфи, как будто призывая их забыть, что они только что вернулись из совершенно другого мира.
— Вы видели те ужасные королевские часы, движущиеся под небесами! — продолжил он. — Механические устройства повторяют звуки. Предположим, что мальчик, который никогда не должен был оказаться в том мире, попал там в ловушку. Предположим, его крик донесся до самого неба, когда стрелки начали двигаться быстрее.
— Предположим, он выкрикнул свое имя, в гневе и жестокой гордости, безрассудно, не думая, что без этого можно обойтись. Его имя, сейчас и навсегда, задолго до того, как он родился в нашем мире, в наше время, заставило его вечно играть роль в этом вечном мире.
— И? — Уэйн понизил голос до шепота. — Маленького Орбана звали Филипп, но отец не называл его так. У всех хороших мальчиков есть прозвища.
Руфи вскрикнула:
— Нет! О, нет!
— Предположим, королевские часы лишь повторяли имя, — мягко сказал Брайс. — Предположим, мальчик лежал убитым на равнине, и «Король» повторял его имя снова и снова. И маленький мальчик, который напишет «Матушку Гусыню», увидел мир в детских снах и услышал имя. Автор Матушки Гусыни, должно бьггь, был мальчиком, одаренный богатым воображением.
— Вспомните — он видел ужас лишь смутно. У ужаса было имя знакомой птицы. Почему бы не той птицы, которая лежала на равнине, той птицы, о которой все в мире спрашивали: — Кто убил петуха Робина? Не я? Не я?» Все в ужасе, потому что петух Робин был чужаком в этом мире.
— Ты имеешь в виду…
— Уникальность петуха Робина нематериальна, но все это напрямую связано с автором Матушки Гусыни. Он представил себе остальное, протестующие голоса, всеобщий ужас и раскаяние. Он сочинил об этом фантастические детские стихи.
Брайс взглянул на Руфи.
— Теперь ты знаешь, кем был петух Робин? — спросил он.
Рут приблизилась к Уэйну, прежде чем заговорить, как будто она не могла остаться наедине с таким грузом ужаса и с такой тяжестью на сердце.
— Отец называл его Робин! — прошептала она. — Робин! Робин! Мальчик Орбан — он и был Петухом Робином!
Эго было подходящее место для встречи с чаровницей. Длинная полоса пляжа с песчаной дюной, возвышающейся поодаль, высокий белый шпиль и отражающие солнце крыши маленькой деревеньки в Новой Англии, которую я только что покинул, чтобы окунуться в море. У меня был отпуск — это всегда хорошее время, чтобы задержаться в гостинице, которую ты сразу полюбил, поскольку ни одно неприятное замечание не сопутствовало твоему прибытию с изношенным и потрепанным чемоданом, а ты сразу увидел дубовые панели, которым был век или даже больше.
Деревня казалась сонной и неизменной; это было просто потрясающе посреди лета, когда ты насытился шумом города, дымом, суетой и невыносимыми посягательствами бригады «сделай одно», «сделай другое».
