Деборы, во всяком случае, такой Деборы, как описал ее Георг, Виктор совершенно не помнил. Но и забыть такую женщину не мог тоже. Значит, не знал. И это было очень странно, поскольку она, совершенно очевидно, являлась старожилом Города, иначе откуда бы ей знать про Иакова и Гурга? Следовательно, это был кто-то, сменивший личину. Настораживало, однако, то, что она взяла так резко «в карьер». В Чистилище так дела никогда не делались, если конечно, за время его отсутствия тут не произошло каких-то совершенно драматических перемен в модус проседенти.[50] Но в это Виктор совершенно не верил. Тогда, что?
«Она?»
— Еще что-то? — спросил он вслух, предчувствуя, что главное еще впереди.
— Да, — кивнул Георг. — Она сказала, что всегда будет помнить ту музыку. Не знаю, что она имела в виду, но мне кажется, это похоже на код.
«Дебора… и музыка… Она научилась менять облик? Почему бы и нет. При ее-то силе… Значит, все-таки
— Спасибо, — сказал он вслух. — Это интересная информация. Ты надежно залег?
— Не тревожьтесь, князь, — улыбнулся Георг. — Нас там трое. Мы будем держать точку круглосуточно.
— А Гектор?
— Командир и еще четверо в пути.
— Далеко вас забросило? — вот этот вопрос был крайне актуален. Гектор был первым, о ком ему стало достоверно известно.
Георг перегнулся через стол и, неразжимная губ, сказал то, что хотел знать Виктор:
— Двенадцать часов лета.
«Двенадцать часов… Увы».
— Они уже вылетели? — спросили он вслух.
— Вряд ли, — с сожалением в голосе сказал Георг и покачал головой.
«Время».
Судя по всему, Гектор не успевал или успевал впритык. А от других вестей пока не было.
— Добрый день! — Виктор оглянулся через плечо и посмотрел на нового посетителя. За прошедшие годы Наблюдатель почти не изменился. Впрочем, личины меняются редко и совсем не так, как меняются носящие их люди.
— Добро пожаловать! — Гостеприимно улыбнулся новому посетителю Георг. — Не желаете ли кофе? Ликер, коньяк… виски? — добавил он, рассмотрев ковбойский наряд Наблюдателя.
— С удовольствием, — Наблюдатель, не скрывая интереса, оглядел помещение и, встретившись взглядом с Виктором, вежливо кивнул. — Добрый день.
— Я Виктор, — представился Виктор и вдруг сообразил, что некоторое время как перестал быть Августом, нежданно-негаданно вернув себе настоящее имя.
«Перед смертью, что ли?» — Но так или иначе, по всему выходило, что нигде теперь не было места ни, Иакову, ни Некто Никто, ни, тем более, князю Августу.
— Я Виктор, — сказал он и чуть приподнял бровь. — А вы, сударь?
— Наблюдатель, — усмехнулся ковбой, снимая свою вполне типическую «стетсоновскую» шляпу. — Так меня здесь называют. А вы, значит, из новых…
— Да, — кивнул Виктор. — Я здесь недавно. А вы, стало быть, старожил?
— Да, — Наблюдатель, не спрашивая разрешения, сел на место вставшего, чтобы обслужить его, Георга. — Лет двадцать появляюсь.
— И как там, у вас
— Да все спокойно, — пожал плечами Наблюдатель. — Вашими молитвами, сэр. Бизоны отдельно, индейцы отдельно. Ну а мы сами по себе.
«Забавно, — подумал Виктор, дружелюбно рассматривая этого, на самом деле, хорошо известного ему человека. — Забавно! Кажется, это называется системой Станиславского».
Просыпаться не хотелось, но следовало. Два часа, отпущенные себе Лисой на сон и отдых, прошли, как ни бывало, и хотя она совершенно точно знала, что этого вполне достаточно, психология с физиологией отнюдь не близнецы сестры. У каждой свои резоны и свои предпочтения. Поэтому, обнаружив себя в уютной комнате сельской гостиницы с зашторенными окнами и толстыми, не пропускающими посторонних звуков стенами, на огромной удобной кровати, под теплой и в меру, то есть совершенно как надо, тяжелой «крестьянской» периной, просыпаться по-настоящему Лисе категорически не хотелось. По внутреннему ощущению тепла и покоя, вот так бы и лежала, нежась в легкой, как детский сон, и такой же беззаботной дреме. И никуда, естественно, не торопилась, потому что суета враг довольства, а иллюзия покоя и безопасности так соблазнительна; особенно для человека, находящегося в бегах, да еще пережившего не далее, как прошедшей ночью свою собственную смерть. Однако два часа истекли.
«Труба зовет», — тоскливо подумала Лиса, ощущая, как исчезает розовая дымка заемного счастья, и, превозмогая собственное нежелание принимать мир таким, какой он есть, все-таки вылезла из-под перины и поплелась в душ.
