Твари Господни полностью

— Ну и, слава богу! — улыбнулся чужими губами Виктор. — Информация, если я правильно понимаю, имеет вполне сенсационный характер, и наш общий друг полагает, что она должна быть, как можно скорее распространена по всем возможным каналам. Здесь и там. Вот, собственно, и все.

Виктор отхлебнул из стакана и, хотя виски был аутентично хорош, внутренне поморщился, как делал всегда, когда пил крепкие напитки, хоть в этом мире, хоть в том.

— А сам наш общий друг, — медленно спросил Бах. — Он зайти на чашечку кофе не хочет?

— Возможно, — с той же интонацией, что давеча Бах, ответил Виктор. — Возможно, что и хотел бы. Возможно, он не отказался бы и от вашего фирменного… кофе, — Виктор прекрасно знал, что Петр Кириллович никакого кофе давно уже не пьет, потому что предпочитает крепко заваренный чай с лимоном. — Но, возможно так же, что он просто не сможет.

«Возможно, — подумал Виктор без раздражения и тоски. — Я уже ни к кому не смогу прийти. Мертвые не возвращаются, не так ли? Но иногда… воскресают. Посмотрим».

— Господь обещал нам жизнь вечную, — эти слова Баха можно было принять в том смысле, который отвечал контексту разговора, но в то же время, это был очень старый и никому, кроме них двоих, неизвестный пароль.

— Я знаю, о чем вы, — сказал Виктор, но отзыва не назвал, оставив, таким образом, вопрос о своем происхождении открытым. — Но обстоятельства, господин Бах, иногда сильнее нас.

— Вы правы, — согласился явно не на шутку озабоченный его словами Петр Кириллович. — Это все?

— Да, — Виктор отхлебнул еще виски и хотел было уже встать, но вдруг сообразил, что некоторые недоумения легко разрешаются при помощи слов.

— Скажите, господин Бах, — спросил он, отодвигая от себя пустой стакан. — Давно ли вы видели здесь донью Рапозу?

— Я видел ее несколько дней назад, — настроение Баха неожиданно изменилось. Сейчас он явно был чем-то расстроен.

— Прошу прощения, — сказал Виктор осторожно, удивляясь, такой реакции старика. — Я чем-то вас расстроил…

— Вы, видимо, просто еще не в курсе, милостивый государь, — в серых глазах Баха появилось недоуменное выражение. — Донью Рапозу вычислили, и ее лицо, настоящее лицо, уже который день показывают по всем каналам телевидения.

«Почему так?» — накануне он пошел «в разнос» и чуть не погиб. Впрочем, «чуть» не считается. Зато теперь, после случившегося с ним в Мюнхене, Кайданов мог хотя бы утешать себя мыслью, что не сойди тогда с ума, не было бы у него и Рэйчел. Викки была бы, но не факт, что она разрешила бы ему увидеть в себе Рэйчел. И уже совершенно точно, что сам — без «посторонней» помощи — он вряд ли смог бы разобраться в своей разрушенной отчаянием и ненавистью душе. А значит, не нашел бы там самого главного в своей кривой жизни: не обнаружил бы там любви, которую, правду сказать, и не искал, и о своей способности любить тоже никогда бы не узнал. Так что, рассматривая все с ним случившееся, «обратным взглядом», Кайданов, если и не благодарил судьбу за единственный и, скорее всего, неповторимый случай, то уж точно, что на нее не пенял. Другое дело, что, как говорил любимый им в юности и, как ни странно, до сих пор не забытый за злобой дня, одесский бандит Беня Крик, «мене испортили праздник».

Праздник, и в самом деле, был бесповоротно испорчен. И дело не в том, что в Городе, этой ночью, не оказалось ни одного из тех людей, кого Герман мог назвать своим другом. Их и вообще-то немного было, таких людей, и шанс застать их в Чистилище именно тогда, когда они ему понадобились, был невелик. Но это было как раз ожидаемо, а значит, терпимо. В конце концов, с ним пришла туда Рэйчел, и Монгол оказался на месте, а до остальных Кайданову в тот момент и дела не было. Не переживал он, если честно, и из-за того, что израсходовав накануне все силы на бессмысленную бойню, не смог соответствовать именно тогда, когда, по идее, должен был быть на высоте. Все-таки хоть это и была их первая брачная ночь, но ни первой, ни даже десятой, она на самом-то деле для них не стала, а Кайданов, как ни крути, был после чудовищного «разноса». Да и не главное это. Но вот то, чем оказалась отмечена эта их первая ночь «вместе», вызывало у него теперь — после всего — настоящее раздражение.