Тройницкий мост поднимал в знак почтения перед городским судоходством крайний пролёт — длинный, сложно представить, какой тяжёлый, и он шёл вверх так грациозно плавно, будто бы расцветал 'царицей ночи’?.
— Ты знаешь, — шепнул жене на ухо Юра. — Один шутник-байкер нарисовал на мосту краской огромный член. Да так, что долгое время никто стереть не мог. Мост поднимался вместе с ним. Он до сих пор виден.
— Чиво?
Юра умел отвлечь от невесёлых дум. Насладился замешательством Полины и добил фактом:
— А вообще, Тройницкий мост так называется потому, что его строили Трое.
— Юрий, какие Трое, что ты несёшь? — не выдержал даже Венедикт Карлович.
— Трое Великих, папа, — задетым тоном просветил его сын. — И не знать об этом для невчанина — неприлично.
Венедикт Карлович ничего не ответил, но пшикнул, как собравшийся отъехать от платформы поезд, и улыбнулся Полине.
— Они тройничок мутили просто, — ни с того ни с сего ляпнул Боря, следя меж тем за фарватером.
— Борис!
? — на санскрите это слово означает приветствие.
? — бессмертное творение Рихарда Вагнера.
? — изумительной красоты тропический кактус в Ботаническом саду Санкт-Петербурга. Цветёт всего раз в году и благоухает на всю оранжерею.
— Ну, пока, Полюстра. Не скучай тут без меня, послезавтра вернусь.
Даже не притормозил в дверях. Не обернулся, не дрогнул, пока забирал из прихожей сумку. Вылетел вон и растворился в белом шуме ночи. Как будто так и надо.
Полина глянула на тикающие чуть ли не в голове у неё часы. Было полдвенадцатого.
Ничего нового, ничего необычного. Юрец всегда так делал. Бросал её с вечера пятницы до утра воскресенья. Без объяснений и исключений. Без возможности связаться. Каждую придурошную неделю.
Красная машина Юры выехала с подземной парковки и скрылась за шлагбаумом. Полина села на кухне, от безысходности запустив чайник, и рассеянно уставилась в пестреющий огнями залив. С высоты тринадцатого этажа он смотрелся изумительно. В другой день Полина бы вдохновилась красотой открытой воды, достала бы гобой и сыграла что-то для души. Вот только у неё не было ни гобоя, ни желания репетировать. Всё осталось в прошлой жизни, в Балясне. Макс отобрал у неё музыку. Юра — свободу.
Странно, но как только исчезал один, тотчас же являлся терзать другой. Словно Макс стоял за дверью их с Юрой дома со своей неизменной скрипкой и большими плоскими очками, за которыми прятались бездонные зелёные глаза. В такие принято влюбляться без памяти, Полина не стала исключением, хоть и росла в одной школе с Максом. Одухотворённые, томные, неземные глаза музыканта. Артистичные руки, которыми Макс напористо ласкал скрипку, а Полина мечтала, чтоб её и только её. Хлебно-белые, ёжиком, волосы — как же хотелось их прихорошить, хоть во время концертов, когда в них копилась эмоциональная испарина, хоть в приевшейся кальянной у концертного зала, куда старшие приятели Макса пускали по блату. Макс был из тех болезненно-изящных парней, которым впору приписать туберкулёз или другую смертельную болезнь — только чтобы умирать по ним самой и бояться потерять, тоже до смерти. Этот полубезумный, отрешенный взор гения во время его игры, эта мольба в облике, когда Полина вскакивала, чтобы уйти навсегда, и не могла покинуть его гримёрку. Эта умопомрачительная сладость синхронизации, когда сильный гобой и нежная скрипка играли в унисон, и не только Полине, но и всем вокруг казалось, что они с Алешковским созданы друг для друга. Это противостояние талантов, в котором неизменно побеждал один — не больший, а более трезвый и расчётливый.
Макс.
Полина поздно поняла, что сидит, уронив лоб на стол, и заливает его беззвучными слезами. За полгода жизни в Невгороде она привыкла рыдать беззвучно. Видел бы её сейчас Юра. Но он не вернётся домой — он всё взял для какой-то своей субботней тайной цели. Сложил накопленное за неделю доверие в эту придурошную спортивную сумку.
Если бы он не уезжал, Полина клялась себе, она бы нашла силы забыть Макса. Но не вот так. Юра словно все прочие дни извинялся за субботы, стараясь быть идеальным, но…
Мало. Этого было мало. Полина без надежды глянула на телефон. Там до сих пор остался записан номер Максима Алешковского, как на беду по соседству с Юриным, и они оба казались Полине предателями. Обоим позвонить было нельзя — Юра не брал трубку, а Максу — просто незачем. Незачем было и волновать папу с мамой. Ещё не хватало, чтобы они начали переживать. Венедикту Карловичу позвонить не позволяла гордость. Кто она ему такая, чтобы жаловаться на сына…
Полина кинула чая в пресс и принялась болтать ручку.
Подозрения в измене рождались сами собой. А что бы им было не рождаться? Юра бросал её на выходные, ночевал не пойми где, невесть с кем. Возвращался в воскресенье и подолгу сидел безучастный вот на этом самом месте, хмуро глядя туда же, в залив. И лишь к середине дня мало-мальски отходил.
Почему, зачем, какого дьявола? Что он там делал?
