— Ничего интересного во мне нет.
— Ты уже перешла в наступление, не так ли? — сказал я.
— В таком случае чего же ты ждешь?
— Мне очень понравилось, как ты смущаешься и краснеешь. Совсем по-девичьи.
Я легонько дотронулся до ее груди. Похоже, это подействовало на нас обоих.
Внезапный всплеск желания, обоюдное удовольствие.
— Облака, — томно произнесла она. — О чем ты думаешь, когда это делаешь?
— Занимаюсь любовью?
Она кивнула.
— Я чувствую. А не думаю. Иногда я вижу розы… или решетки… алые, розовые и золотые. Иногда остроконечные звезды. А сейчас белые муслиновые облака А ты? — задал я вопрос.
— Нет. Только яркое солнце. Оно совершенно ослепляет.
Лучи солнца и правда ворвались в комнату, и белый балдахин начал сверкать и переливаться.
— Почему вчера вечером ты не захотел задернуть занавеси? — спросила она. — Ты боишься темноты?
— Я не люблю спать, когда рядом со мной прячутся враги.
Я сказал это не подумав. Когда до меня дошла суть этих слов, меня словно обдало холодным душем.
— Как животное, — бросила она мне и добавила: — В чем дело?
Запомни меня таким, какой я сейчас, подумал я. И спросил:
— Ты не хочешь позавтракать?
Мы вернулись в Оксфорд. Я отдал проявлять пленку, и мы перекусили в «Les Quatre Saisons», где восхитительное пате-де-турбо и превосходное суфле-женелль-де-броше позволили нам еще немного полюбоваться игрой теней в заливе, но вместе с поданным кофе подошла и неизбежная минута расставания.
— Я должен быть в Лондоне в четыре часа, — сказал я.
— Когда ты отправишься в полицию и сообщишь им о Ники?
— Я вернусь сюда в четверг, то есть послезавтра, и заберу фотографии А после пойду в полицию, — задумчиво проговорил я. — Пусть эта дама из Бристоля будет счастлива еще два дня.
— Бедная.
— Увижу ли я тебя в четверг? — спросил я.
— Если ты не ослепнешь.
Чико с усталым и скучающим видом стоял у здания на Портмен-сквер. Можно было подумать, что он провел там несколько часов. Когда я приблизился к парадному входу, он прислонился плечом к каменному выступу и сказал:
— Что это ты так поздно?
— Стоянка была забита машинами.
Он размахивал черным кассетным магнитофоном, которым мы пользовались от случая к случаю. Чико явился в джинсах, спортивной рубашке и без пиджака. Жара не только не ослабела, а сделалась почти давящей. Я тоже пришел в рубашке, хотя и с галстуком, и держал на руке пиджак Все окна на третьем этаже были распахнуты, и в комнаты врывался уличный шум, а сэр Томас Улластон сидел за большим столом в светло-голубой рубашке в белую полоску.
— Входи, Сид, — проговорил он, увидев меня у открытой двери. — Я тебя ждал.
— Простите за опоздание, — произнес я и пожал ему руку. — Это Чико Барнс. Он работает вместе со мной.
Он поздоровался с Чико.
— Ладно, — начал сэр Томас. — Раз мы здесь, я позову Лукаса Вейнрайта и других. — Он нажал на кнопку селекторной связи и попросил секретаря: — Принесите еще несколько стульев.
Офис медленно заполнялся. Я даже не предполагал, что здесь соберется столько народа. Но, по крайней мере, я знал, о чем с ними говорить. Я увидел руководителей шести подразделений, сугубо светских и городских людей, не на словах, а на деле управлявших скачками. Чико довольно нервно посмотрел на них, почувствовав нечто чужеродное, и, кажется, испытал облегчение, когда ему поставили столик для магнитофона. Этот столик, как барьер, отгораживал его от комнаты. Я сунул руку в карман пиджака, достал оттуда кассету и отдал ему.
Эдди Кейт следовал по пятам за Лукасом Вейнрайтом. Эдди держался открыто и дружески, но за этим, как всегда, ощущались холодность и настороженность.
Массивный, грубоватый Эдди, который в первую минуту посмотрел на меня с теплотой, вскоре сменившейся отчужденностью.
— Ну, вот, Сид, — произнес сэр Томас. — Все в сборе. Вчера ты сообщил мне по телефону про Три-Нитро. Тебе удалось узнать, как его испортили перед скачками в Гинеях. Ты сам видишь, мы заинтересовались. — Он улыбнулся. — Так что давай, выкладывай.
Я постарался вести себя им под стать — спокойно и невозмутимо. Как будто угроза Тревора Динсгейта улетучилась из моего сознания, а не вспыхивала в нем, обжигая до боли.
— Я… записал все на пленку, — пояснил я. — Вы услышите два голоса. Второй — это Кен Армадейл из Центра коневодства. Я попросил его рассказать о чисто ветеринарных аспектах, поскольку он специалист, а я нет.
Тщательно причесанные головы кивнули. Эдди Кейт уставился на меня. Я взглянул на Чико. Он нажал кнопку, и мой голос, словно отделившийся от тела, зазвучал громко и отчетливо, вызвав всеобщее внимание.
— Это Сид Холли. Я говорю из Исследовательского центра коневодства в понедельник, четырнадцатого мая…
