Давешнюю девушку он заметил, почти наскочив на ее хозяина - старого воина, изрезанного шрамами. Тот держал в руке веревку, на которой были привязаны пять девушек.
Индуску покупали. Пожилой мусульманин с бельмом на левом глазу обошел девушку вокруг, наклоняя голову и осматривая ее тело. Воин равнодушно смотрел на покупателя. Девушка застыла, вытянувшись и высоко подняв лицо, по которому медленно текли крупные слезы.
- Шесть шехтелей? - задумчиво прогнусавил бельмастый. - А кто поручится, что она девушка?
- Эй, ты! - дернул за веревку воин, - а ну-ка...
Афанасий, не выдержав, шагнул вперед, встал перед воином.
- Я покупаю! - торопливо, комкая слова, выговорил он. - Оставь ее... Вот... Семь шехтелей...
Воин ослабил веревку, поглядел на деньги, прыгавшие в никитинской горсти.
Бельмастый запротестовал:
- Я смотрю товар! Может быть, я тоже дам семь.
- Я десять плачу! - оборвал Афанасий, не глядя в сторону бельмастого.
- Таких цен нет! - запротестовал тот.
Но воин рассудил иначе:
- Ходжа дает десять, он и получит девку. Хочешь - плати больше.
- Надо выжить из ума, чтобы столько платить за девку!
- Проваливай, кривой дух! За такую гурию сразу надо было просить десять! У ходжи ясный глаз и мудрое сердце. Он видит тяготы воина, не то что ты! Я кровью платил за свою добычу!
Воин подтолкнул к Никитину девушку:
- Иди! Теперь это твой хозяин... Будь здоров, ходжа! Хорошую покупку ты сделал! Пользуйся и вспоминай Гафура, воина малик-ат-туджара!
Тоненькая девушка недвижно стояла перед Никитиным.
Он взял ее за хрупкое запястье и повел за собой сквозь базарную толпу. Она покорно следовала за ним. Никитину казалось, что весь базар глядит на них. Стиснув зубы, он расшвыривал людей, торопясь выбраться из толчеи и добраться до дому. Наконец базар остался позади. Вот поворот, старая финиковая пальма, дом гончара.
Хасан ошеломленно попятился, потом расплылся в улыбке.
- Ты купил наложницу, ходжа? - весело спросил он. - Очень красивая девушка. Поздравляю тебя. В доме будет веселее.
Никитин свирепо уставился на него:
- Помолчи! Ступай, принеси воды.
Хасан стал отступать, приседая и шаря руками позади себя, отыскивая кожаные ведра.
Афанасий провел девушку в садик, показал ей на приступок:
- Садись!
Она покорно села, глядя перед собой окаменевшими глазами.
Никитин увидел полуоткрытую девичью грудь, смуглые голые ноги, отвел глаза и, вполголоса бранясь, грозя кому-то кулаком, почти побежал в дом.
В дальней комнатушке у него хранилось несколько кусков дорогих тканей. Он схватил первый попавшийся, прикинул только, хватит ли, и вернулся с ним в садик. Пленница, по-прежнему безучастная, сидела на том же месте.
Стараясь не смотреть на нее, Афанасий сунул материю:
- Вот... Оденься пока...
Она не пошевелилась. Ткань сползла с ее коленей, упала на землю.
Никитин поднял запылившийся шелк, досадливо встряхнул, настойчиво сунул в руки девушке:
- Возьми!
Заскрипела дверь, появился Хасан с ведрами.
- Я принес воду, ходжа.
- Таз дай... Сюда... Лей... Еще сходишь. Мало этого. Да поживее!
Хасан опять убежал.
Афанасий потоптался, не зная, как объяснить девушке, чтоб мылась. Наконец решительно взял ее за руку, подвел к тазу, показал: мойся.
Она послушно, медленными движениями начала стягивать сари. Афанасий ушел.
Взяв у Хасана ведра, он приказал ему:
- Иди за Карной или Рангу.
Сам же стоял в темном коридоре, прислушиваясь к плеску воды.
Прождав с полчаса, Афанасий осторожно постучал в дверку, ведущую в сад:
- Можно, что ли?
После секундного молчания он услышал тонкий девичий голосок, робко произнесший что-то на незнакомом языке, и приотворил дверь.
Девушка стояла возле розового куста, укутанная в легкий голубой шелк, придерживая его стыдливые складки отмытыми от пыли руками. Блестящие черные волосы ее были заплетены в тяжелую косу, туго облегали маленькую голову, оставляя открытым матово-смуглое лицо: огромные глаза, дуги-брови, нежнорозовые губы.
Испуг, неуверенность, еле уловимую надежду, мольбу и удивление прочел он в этом обращенном к нему лице, во всей фигурке несчастной девушки.
Восхищение и жалость охватили его. Не зная, что сказать, Афанасий лишь широко и ласково улыбался, обводя вокруг рукой, словно объяснял: все здесь твое, не бойся, живи, радуйся.
Жесты иногда понятнее и сильнее слов раскрывают душу, и настороженная девушка, вероятно, поняла, что человек, так взволнованно размахивающий руками, - хороший, сердечный человек, который не хочет ей зла. И она улыбнулась еще стыдливо и неуверенно, но уже проникаясь к нему теплым доверием.
Смеясь и радуясь, Никитин похлопал себя по груди:
- Афанасий. Имя мое. А-фа-на-сий!
Она поняла и еле-еле шевельнула пальчиками, сжимавшими на груди шелк.
- Сита! - услышал он.
Пришедший вскоре Рангу нашел Афанасия и Ситу сидящими рядом. Афанасий был без чалмы. Сита переводила напряженный взор с его волос на светлую кожу рук, вглядывалась в его губы, словно пытаясь понять объяснения Никитина.
Выслушав рассказ Никитина, Рангу объяснил девушке, что она свободна, спросил, откуда она и чем ей можно помочь.
Девушка встрепенулась, ответила ему.
