Эти рассказы разжигали любопытство Афанасия. Что ни говори, а хоть доля правды должна в них быть: Мухаммед-то в Индии живет. А коли так - не зря весь свет пройден.
- Ты скажи, куда лучше плыть? - выпытывал Никитин. - Где товар искать, куда коня вести?
- Иди со мной в Бидар, - советовал перс. - Говорят там по-нашему, султан самый сильный, торг великий. Будешь богат и знатен. Малик-ат-туджар Махмуд Гаван любит иноземцев, верит им.
- А куда еще можно?
- Хм... Можно в Гуджерат, - мы его проплывем; можно в Пенджаб, в Мальву, в Джаунпур... Нет, там для купца хуже. У бахманиев страна самая большая и богатая. Только к индусам не ходи. Языка и обычаев не зная, можешь погибнуть.
- А с ними тоже торг есть?
- Есть... У них самый богатый город - Виджаянагар, "город побед", значит. Там правит махараджа-дхи-раджа, царь, царей, Вирупакша.
- Ты бывал там?
- Нет... Может быть, вместе побываем. Малик-ат-туджар* давно о походе на кафиров думает. Вот придут наши дабы, узнаем, не началось ли...
______________ * Малик-ат-туджар - "князь купцов" - высший титул сановника султанской Индии. Первый визирь назывался "князем купцов" потому, что контролировал все финансы страны.
- Пока в мире, выходит, жили?
- В мире? В Индии забыли про это слово. Хороший султан живет в походном шатре. Индия - это золото, а золото - это война!
Подумав над словами Мухаммеда, Афанасий пришел к решению, что ему, верно, один путь - в этот самый Бидар с персом. Человек знакомый, страна, по его уверениям, самая лучшая. В Бидар так в Бидар.
Пришли дабы - длинные, в пять сажен, и широкие, под квадратными парусами, с веслами, как у генуэзских галер. На берег сошел коренастый малый Сулейман, старший над десятью кораблями.
Он сказал Мухаммеду, что следом придут другие суда, а он спешил: войска малик-ат-туджара пошли на Санкара-раджу, воюют крепость Кельну, раджа призвал на помощь конканских князей, дело заваривается не на шутку. У него, Сулеймана, есть письмо для хазиначи...
Прочитав письмо, перс сделал озабоченное лицо, но видно было, что его распирает от радости и гордости.
- Плывите обратно немедленно! - важно сказал он. - Коней начнем грузить сегодня же. А я задержусь. Мне надо побывать у мелика Ормуза.
- Остаешься, значит? - спросил Афанасий.
- Если хочешь - подожди меня.
- А долго?
- Как примет мелик. Может - день, может - две недели.
Никитин свистнул:
- Вон сколько! Нет, я поплыву! Попутчики-то до Бидара будут?
- Будут...
Никитин тотчас отправился покупать коня. Еще раз пригодилась наука новгородца Харитоньева! Знать бы ему, когда учил, что Афанасий станет лазить в зубы арабским жеребцам посреди Индийского моря! Вот бы свинячьи глазки выкатил!
Осмотрев десятка три коней, Никитин остановился на белоснежном двухлетке, с подобранным туловищем на высоких сухих ногах. Под короткой блестящей шерстью коня вздрагивали длинные, тонкие мускулы, он чутко прядал ушами, перебирал копытами-стаканчиками, шумно вбирал воздух большими розовыми ноздрями, косил агатовым, в кровяных прожилках глазом.
Передавая повод новому владельцу, старик араб поцеловал коня в храп, поклонился ему. Видно, дорожил, да нужда заставила продать.
- Как звать? - спросил Никитин.
Араб замотал головой, приложил руки к груди.
- Я продал тебе коня, а не его имя. Не сердись. Оно будет напоминать ему о родине. Зачем мучить? Назови его, как хочешь.
И, повернувшись, старик пошел прочь.
Тоскливое ржанье жеребца, провожавшего взглядом хозяина, больно отозвалось в сердце Афанасия. Он вернулся в караван-сарай хмурый.
Хазиначи покупку одобрил.
- Кормить умеешь? - спросил он.
Афанасий повел плечами:
- Умею!
- Э! Ты ничего еще не умеешь. Хасан, Гафур! Приучите коня к нашему корму... Отдай им коня и присмотрись, что нужно делать, чем запастись в дорогу.
Оказалось, верно, с кормежкой просто беда. Коней в Индии кормили рисом, морковью и горохом, другой еды им не было, а привыкшие к траве и финикам скакуны отказывались от новой пищи.
Каждый раз, - а кормить коня приходилось три раза в день, - начиналось мученье. Хасан и Гафур, крадучись, приближались к коню. Один протягивал руку и чмокал, второй заходил, пряча за спину мешок с моченым горохом или рисовыми, на масле и яйце, шарами. Конь беспокойно ржал, отыскивал глазами Афанасия. Хасан хватал жеребца за храп, вытягивал толстый Васькин язык и орал на Гафура. Гафур, толкая в горло лошади рис и горох, орал на Хасана. Жеребец бился, порывался встать на дыбы. В конюшне начиналось светопреставление. Визжали другие кони, сбегались конюхи. Но переполох этот никого не смущал.
Спешно закупая снедь в дорогу, отвозя ее на дабу, указанную Сулейманом, Никитин сбился с ног, а когда вернулся однажды в караван-сарай, увидел, что возле конюшни сидит ястребоглазый Музаффар, а рядом с ним лежат два туго набитых мешка.
- Салам! - сказал туркмен. - Вот, жду тебя. Возьми меня в Индию.
- А мать, сестра? - оторопел Никитин.
- Мать, слава аллаху, умерла, а Зулейка останется с дедом. Попытаю счастья. Помоги сесть.
- Деньги-то есть у тебя?
- Два золотых.
- Мало...
- Одолжи. Я пойду в войско султана, получу плату - отдам тебе.
