— Скотина! Спасибо сказал бы, что выручили его! — выругался Копылов.
— И так бы отпустили! — огрызнулся Микешин. — Я вас не просил за меня печаловаться. А боярину пожалюсь, что голодом морите! Спрятали деньги, знаю!
— Ну и ехидна! — сжимая кулаки, процедил Копылов. — Вот если от шаха что получим, то разрази меня гром, когда тебе хоть грош ломаный дам!
Все-таки они жили надеждами на шахскую милость. Для получения ее и поехали купцы с Хасан-беком и Папиным на гору Фит-даг, в летний стан ширванского шаха. Коней удалось выпросить у Хасан-бека. И то, что он дал их, окрыляло: значит, думает, что шах поможет русским.
Тезики остались в Дербенте. Али, разыскавший знакомых купцов, сказал Никитину на прощанье:
— Неделю жду тебя здесь.
Койтул — укрепленное становище шаха — лежал на юго-запад от Дербента. Дорога уходила в горы, минуя виноградники и рощи миндаля. По обеим сторонам ее курчавился плотный орешник, низкий дубняк. Знакомо дрожали осинки, роняли листья-вертуны клены. Попадались леса с огромными дикими яблонями и грушами. Плотный подлесок пестрел желтой и черной алычой, оранжевыми, в кулак, плодами айвы. С треском, с ужасающим шумом взлетали в нем, путаясь в цепких нитях обвойника, напуганные птицы.
Чем выше уходила дорога, тем скучнее делалось вокруг. Копыта коней стучали по голышам пересохших ручьев, топтали сухую траву. Леса сменились кустами, кусты — серыми голыми скалами.
Горы — зеленые, синие, дымчатые — громоздились вокруг, словно хотели отрезать дорогу обратно.
Угрюмый Матвей Рябов подъехал к Никитину. На узкой дороге всадники касались друг друга стременами. Несколько сажен проехали молча.
— Говорил о тебе Папину, — тихо сказал Рябов. — Толковал, что хотел тебя на подмогу за Хвалынь звать.
Никитин не отвечал, разглядывая дорожные камешки.
— И про ладью брошенную толковал, и про схватку… — махнул рукой Рябов. — Слышь, Афанасий, подавайся со мной на Москву. Чего-нибудь придумаем.
— Иль не пойдете дальше? — искоса глянул Никитин на Рябова. — Не будете дороги искать?
— Не велел боярин. Да и самим охоты нету. Какие уж тут дороги! Так и великому князю доведем. Нельзя, мол, за Хвалынь подаваться. Грабят. А за морем, слышь, еще больше неурядиц… Ну, как? На Москву?
— Посмотрю, — неопределенно ответил Никитин. — Подожду, что шах ответит.
…К великому правителю Шемахи купцов не допустили. Боярин Папин взялся передать Фаррух-Ясару написанное русскими гостями челобитье и, верно, передал его, но, прождав ответа целых три дня, купцы остались ни с чем.
Шах велел ответить, что помощи не даст: очень-де купцов много.
Гора Фит-даг с ее башенками, каменной крепостью, садами и шахской стражей сразу стала унылой, гнетущей. Рухнула последняя надежда.
Боярин Папин через Матвея Рябова передал, что вскорости едет обратно. Кто хочет, пусть идет с ним. Матвей Рябов, глядя под ноги Афанасию, говорил:
— Похоже, и у боярина дела плохи. Шах недоволен, что подарков не довезли, сам в ответ ничего не посылает. Видно, не сладился посол с шемаханцами.
Это походило на правду. Шахская челядь глядела на русских с издевкой, близко к крепости не подпускала.
Наступал час расставания. Рябов, Микешин и еще один московский решили ждать Папина. Двое москвичей надумали идти в Шемаху.
Узнав ответ шаха, Копылов разыскал Никитина, ушедшего в горы, и удивился: никитинское лицо было спокойно. Он улыбался, лежа на земле и покусывая травинку.
— Пойдем! — позвал Копылов.
Никитин отрицательно покачал головой, похлопал ладонью по траве:
— Садись… Ну что, погибли вконец, а?
Копылов присел не отвечая.
— Не помог шах. Прав я был.
— Много ль толку от правоты твоей? — возразил Копылов. — Утешает она, что ли?
Выплюнув травинку, Афанасий оглядел удрученного товарища.
— Утешает, — сказал он. — Теперь, по крайности, все кончено, в ноги тыкаться никому не надо.
— Легко тебе так говорить! — с сердцем кинул Серега. — Ты один, как перст. А меня баба и ребята ждут.
— Броннику хуже пришлось! — напомнил Афанасий.
— Илье все равно не помочь, так и поминать про него нечего! — отрезал Серега. — Не стыди меня попусту. Лучше сказал бы, что делать теперь?
Он поднял на Афанасия измученные, ожидающие глаза, и Никитину стало горько, что обидел товарища.
— Слушай, Серега, — Афанасий тронул колено друга. — Я не стыдить хотел тебя. Думка одна появилась…
Копылов ждал, но узкие черные глаза его выдавали недоверие.
— Есть для нас путь, — медленно начал Афанасий.
— С боярином на Русь?
— На Русь? Не… Нам с тобой Русь заказана. Нищим быть не хочу, помирать под кнутом — не для того жил я… Нет, не на Русь. За море.
Копылов только рукой махнул.
— С Али? А наторгуешь ли? Да вернешься ль? Говорю ведь — ждут меня!
— Меня тоже… ждут… — поглядел в глаза товарищу Никитин, и Копылов понял, о ком он говорит. — Ты сам мои думы знаешь. Хотелось и мне в Тверь поскорее. Но как приду, с чем? Да если Кашин и простит, все равно доли не будет. В долг уж не дадут — не подо что. Так велишь мне в холопы идти иль в монастырь? На Оленину беду со стороны глядеть да пальцы грызть? Опять перед каждым шапку ломить? Не хочу! Не стану!
