— Мара, что случилось? — Бьярн поднялся было вслед за ней, но Рейвен остановил его.
— Бьярн, подожди. Пусть идет.
Вот и хорошо. Сейчас Рейвен расскажет ему свою версию событий. Они просто поторопились. И теперь Мара не хочет ни объятий, ни прикосновений. Жаль только, придется делить одну комнату, но потерпит, недолго осталось.
Мара сидела в полутьме, и перед внутренним взором вставали слова, разъедаемые пламенем очага. «Не сомневайся, если придется делать выбор, как бы ни было тяжело… Ты должен понимать, что важнее…»
И ей чудилось, что огонь прожигает ее насквозь.
Мара считала дни. Сколько их еще пройдет до того, как придется поставить точку? Утром осталось двенадцать. Всю ночь она пролежала без сна, решая, как быть. Спросить прямо? Так она сразу спросила: «Что за письмо?», а в ответ услышала только «Извини». Он не скажет…
Чувствовала, как вернулся Бьярн, лег рядом, осторожно поцеловал кончики пальцев.
— Прости, если был неосторожен.
Мара затаилась, делая вид, то спит. Ведь все неправда: он был осторожен и очень нежен. Самый лучший… Как отпустить тебя?
Дождалась, пока дыхание Бьярна сделалось ровным и мерным, подкатилась ему под бок, уткнулась в плечо. «Я не стану держать… Если тебе там будет лучше, — думала она. — Но почему, почему я не разглядела тебя раньше? У нас было столько времени…»
Иногда возникала робкая надежда: что если письмо написал кто-то из родных? Но это объяснило бы только ласковое обращение, но не эти странные слова, предлагающие сделать Бьярну правильный выбор. «Ты должен понимать, что важнее…» И явно речь шла не о девчонке без рода и племени.
Одиннадцать. Он вновь предупредителен с ней, лишнее слово боится сказать. Словно вернулись прежние дни, когда Мара вела себя как дикарка. О Всеединый, как он ее выносил? Чуть что — за нож хваталась… И вот теперь смотрит на нее так же: «Не бойся, я не обижу тебя».
Десять. Спустившись утром в зал, Мара увидела, как Бьярн сидит, спрятав лицо в ладони, опустив плечи. Стало невыносимо жалко и его, и себя. Он ведь не понимает, что с ней творится… Ладно, почему нет! Села рядом, отняла его руку от лица, и их пальцы переплелись так крепко, точно два утопающих удерживали друг друга на плаву.
— Бьярн, я так больше не могу… То письмо… — Мара посмотрела ему в глаза. — Прости, я прочитала несколько строк. Какой выбор тебе предлагают сделать? Кто тебе написал? Кто ты, Бьярн? Ответь, пожалуйста. Я вся измучилась. Обещаю, я постараюсь принять любую правду о тебе!
— Мара…
На Бьярна тяжело было смотреть. Казалось, его разрывает изнутри несколько противоположных чувств.
— Я не могу тебе сказать! Просто не могу! Знаю, это идет вразрез с тем, что я говорил о доверии, но ситуация совсем другая…
— О, Бьярн… Другая, конечно. Ведь речь-то идет о том, чтобы ты доверился мне, а не наоборот.
— Одно могу сказать точно — я люблю тебя, всегда буду любить! Я просил об этом не забывать, и ты обещала.
Мара только головой покачала. Любит, ага. Что-то не слишком в это сейчас верилось.
Девять, восемь, семь… На работе все идет своим чередом, если не считать того, что все зацепки, которые удалось раздобыть при помощи Мары, ни к чему не привели. Господин Нерли отказывался выступать свидетелем, утверждая, что никто из его клиентов не подходит под описание. В архивных записях не нашлось ни одного упоминания об убитой с именем Любава. Витор пытался выбить разрешение получить журнал из мастерской, куда записывали всех клиентов, раздобыть такой же в «Королевской охоте» и сравнить записи: вдруг найдется соответствие, но ничего не вышло. Как в первый раз, сверху спустили указ: Благородных руками не трогать. Мара ожидала чего-то подобного. Дела Благородных, даже если они оказывались замешаны в преступлении, рассматривал суд Вседержителя. Инспектор так и сказал Витору: «Разбирайтесь с делами простых смертных, а с небожителями и без нас разберутся, если сочтут нужным».
Мара хорошо успела изучить своего начальника за время работы бок о бок. Витор был вспыльчивым, иногда тщеславным, порой чрезмерно дотошным, но при всех своих недостатках это был честный и порядочный дознаватель, которому убийства девушек встали поперек горла. Он готов был землю грызть, лишь бы достать того, кто замешан в преступлениях, а все двери захлопывались у него перед носом.
Мара могла его понять, а потому безропотно терпела суровые выговоры. Впрочем, сама отвечала таким мрачным взглядом, что Витор с недавних пор переключил внимание на стражников и тренировал свою мизантропию на них.
Шесть, пять, четыре, три… По ночам понимала, как ей не хватает Бьярна, его рук и губ. Он находился рядом, а был далеко, как никогда. Несколько раз Бьярн пытался начать разговор.
— Мара, поговори со мной!
— Я и не молчу. Бьярн, я вовсе не пытаюсь тебя наказать за то, что ты не рассказываешь мне правды. Я просто не могу. Не могу, понимаешь? Во мне будто что-то накопилось и лопнуло…
Она, не выдержав, порывисто обняла его, и он застонал, привлек к себе, прижался губами к ее виску.
— Моя девочка… Зачем мы друг друга мучаем?
