Лестница, сложенная из черного мрамора, ведущая к центральному корпусу Академии, уже виднелась впереди, когда Мара снова застыла. Видно, чтобы начать новую жизнь, ей нужно было отпустить тяжелые воспоминания навсегда.
Она вспомнила суд, где присутствовала недолго, но и этого хватило, чтобы на несколько дней выбить ее из колеи. Бьярн винил себя и места не находил, то и дело прикасался губами ко лбу, проверяя, спал ли жар, и гонял Рейвена за настойками.
— Ей просто нужен покой, — не выдержал Рейвен, вызванный к спящей Маре десятый раз за ночь. — Она должна отдохнуть пару дней. Давай я лучше тебе успокоительную настойку сделаю, посмотри, какой ты дерганый!
— Это моя вина! — прошипел Бьярн сквозь зубы, опасаясь разбудить Мару. — Надо было убедить ее не ходить на суд.
Он действительно пытался ее отговорить, сказав, что одного его присутствия и показаний других свидетелей будет достаточно, но Мара непреклонно отвечала одно: «Я должна его увидеть!»
— Убедить нашу упрямицу Мару? — усмехнулся Рейвен. — Боюсь, это никому не под силу.
Так и получилось, что Мара оказалась в ложе, затянутой тонкой сеткой, которая не мешала видеть и слышать происходящее, но ее видеть никто не мог.
Когда ввели Лейраса, Мара сначала даже не поняла, что это он — настолько обезображенным выглядел когда-то красивый человек. Он шел спотыкаясь, как старик. Кожа на лице полностью слезла, обнажая кровавое месиво, сквозь бинты, обмотавшие руки, проступали гнойные пятна. На безумном лице сверкали белки глаз.
У Мары появилось ощущение, что только теперь она увидела его истинное лицо. Будто вся гниль, вся мерзость, таившаяся внутри, теперь проступила снаружи. В любом случае Лейрас сам обрек себя на бесконечную муку — уверенность в собственной безнаказанности и неуязвимости обернулась против него.
Первым в свидетели призвали Рейвена.
— Вызывается лестат Рейвен, — провозгласил судья, и несмотря на то, что на днях был принят закон о статусе лестатов, признающий их права наравне с людьми, по рядам прокатился неприязненный шепот: «Нечисть! Нечисть!»
Бьярн, который находился тут же, поднялся на ноги.
— Я вижу в этом зале только одну нечисть, — сказал он и указал в сторону Лейраса.
Лейрас то смеялся, то выл, то кидался на прутья клетки, в которую был заключен.
— Убейте меня! — орал он. — Убейте, убейте!
Мара, цепляясь за стену, покинула зал суда. Он заслужил все это, он получил по заслугам, но так тошно стало от этих криков.
— Когда приговор приведут в исполнение? — спросила она Бьярна позже, когда немного пришла в себя после увиденного.
— Уже, — коротко ответил тот. — Сразу после заседания суда.
— Отлично, — выдохнула Мара.
Теперь она могла отпустить и забыть. Хотя бы попробовать это сделать…
…Мара сама не заметила, как оказалась у подножья мраморной лестницы. Пятьдесят пять ступеней, ведущих вверх, символизировали упорный труд и самоотверженность будущих медикусов. Застыла, не в силах сделать шаг. В прошлый раз она так и не решилась и не знала, решится ли сейчас. Достойна ли она такой чести?
— Так, родная моя! — сказал Бьярн, подхватив юную жену на руки. — У нас сегодня дел невпроворот. Найти дом, обустроиться. Купить тебе пару новых теплых платьев — осень на носу! Пообедать, наконец! Так что быстренько сдаешь экзамен — и бежим!
С Марой на руках он встал на первую ступень.
— Мы сделаем это вместе, птаха!
И зашагал вверх, удерживая ее на руках легко, словно перышко.
+++ 1 +++
Он очнулся от того, что солнце положило свои раскаленные ладони на его обнаженные плечи и поцеловало горячими губами в лоб — все тело жгло от его прикосновений: полуденное летнее солнце коварный друг. Сначала засыпаешь в его теплых объятиях, а потом просыпаешься с чувством, будто тебя поджарили на сковородке.
Он сел, разглядывая покрасневшие руки — так и есть, припекло его знатно. В нескольких шагах от него плескалась вода. Озеро? Река? Он не помнил. Не помнил и того, как сюда попал и почему, и зачем развалился на берегу, поросшему редкой, высохшей от зноя травой. Рубашку зачем-то снял. Хорошо, хоть брюки оставил.
Он нахмурился, пытаясь восстановить в памяти события ближайших дней. Ничего не получалось. А от усилий вдруг разболелась голова, боль запульсировала где-то в районе темечка. Он коснулся затылка руками и сморщился: вот это шишка! Болит, зараза! Как он мог ее заполучить?
Ладно, хорошо. Сегодняшнее утро и вчерашний день он не помнит, а если попробовать заглянуть дальше? Перед внутренним взором словно вспышки замелькали картины из давнего прошлого. Вот он маленький стоит рядом с матерью на коленях перед суровым, мрачным человеком. Они в огромном зале, где под потолком гроздьями висят огневики. Но даже они не могут полностью разогнать сумрак осеннего промозглого дня. Кажется, что тьма легла на все предметы и длинные тени тянут свои хищные пальцы к мальчику и молодой женщине. Вику очень хочется уйти домой.
