И, на удивление, отца проняло. Он плакал, просил прощения, спрашивал, почему они его еще терпят, ведь он жалок, ведь такие, как он, рождаются каждый день в каждой подворотне. Они проговорили всю ночь. Отец вылил все оставшееся дома пойло, пообещал исправится… Может он бы и сорвался, может и нет — это уже было не важно. Потому что на утро матери не стало, а на прикроватной тумбочке лежала записка, где она просила простить ее, что она такая бесполезная. Отец пошел за ней.
Шарам не мог, даже спустя столетия, перестать думать о том, что все могло бы сложиться иначе. Что он мог поговорить с отцом раньше. Что он мог переубедить мать. Он ведь чувствовал, знал, что отец слишком слаб, чтобы стоять во главе чего-либо, даже собственной семьи. Почему, ну почему Шарам даже не попытался что-то исправить? Молчал, соглашался, уважал его право рушить свою жизнь, затаскивая на дно и жизни других? Боролся с последствиями, когда надо было обратить внимание на причину?
Он просто трусил. Это же отец. Он старше, умнее. Такие, как он, не чаще раза в столетие рождаются.
Первый Советник пообещал себе, что такое больше не повторится.
С востока, от Императорского Дворца, по городу прокатил разъяренный рев. Мужчина крепче сжал переплетенные пальцы. Дело сделано. Одной проблемой меньше.
Я, наверное, никогда не смогу стать послушной девочкой.
Не вините меня, пожалуйста, я правда пыталась. Я честно уселась на камень, лишь слегка прогретый солнцем, сидела и считала листики в ожидании спасения, кажется, бесконечно. Конечно, вы могли бы сказать: Шура, но ведь тебе и заключение в одиночной камере показалось бесконечным, тогда как на самом деле сидела ты там от силы пару часов! И будете правы. Когда я остаюсь в одиночестве, ну то есть совсем в одиночестве, когда за стенкой никто не храпит, внизу никто не шебуршит на кухне, мое восприятие времени очень сильно искажается…
Например, по моим ощущениям, с места я не двигалась часов шесть: успела подремать, потанцевать, придумать нецензурный стишок про Отца-Дракона, громко его продекламировать раз этак десять. Помечтать. О том, как меня спасает Раш, например.
Проламывая кусты, он появляется передо мной, смотрит на меня глазами, полными слез облегчения:
— Шурочка! Я так тебя искал, так тебя искал!.. Я думал, что потерял тебя навсегда, — он кидается мне в объятия, я ласково глажу его по голове.
— Ну-ну, милый, чего ты плачешь? Все закончилось. Я всегда буду рядом.
Он сжимает меня крепче, продолжая судорожно всхлипывать мне в плечо.
— Обещай, что больше не покинешь меня! Я осознал, что ты любовь всей моей жизни! И... я больше никому не позволю тебя обидеть!
А потом мы займемся страстным энцэ-семнадцать! Нет-нет!.. Энцэ-двадцать один. А потом меня, видимо, все-таки запрут на пяток лет. Да я и сама может запрусь, чего уж там...
Я глупо хихикала, глядя в заросли невидящим взглядом. Жаль, что нельзя передать ему свои фантазии силой мысли — повеселила бы его, а может он бы даже смутился! Боже, как я хочу его засмущать… В любом случае, подняла бы ему настроение, а то он там грустит и волнуется, наверное.
В общем, сидеть я там больше не смогла. Внутренние часы отжигали самбу, взрывая мой мозг. Заросли были такими высокими, что тут, кажется вечно царила полутьма и понять по небу, сколько времени, не представлялось возможным. Даже не так — я смотрела в небо и… не могла понять, сейчас вообще день? Ночь? Вечер? Это пугало. Наверное, чтобы отвлечь себя я и забивала голову всякой дурью.
Это место было, ну… жутковатым. И я не выдержала сидения на месте, и пошла. Куда? Да я даже не знаю. Просто пошла, куда глаза глядят. Даже если честно, побежала вприпрыжку.
Я вот помню, я в детстве немного боялась темноты. Однажды у нас оставалась Олежина мама и, конечно, на ночь она выключила мой ночник, ну потому что нечего электричество попусту тратить. Первые минут десять, растянувшиеся в моем сознании на годы, я стоически терпела. Потом вскочила с кровать и под грохот своего сердца в ушах вот также вприпрыжку побежала к выключателю, шлепнув по нему трясущейся ладонью.
Сейчас ощущения были чем-то схожими, хоть и сильно притупленными. Я старалась не переходить на бег, потому что ежесекундное оборачивание назад подтверждало: за мной никто не гонится. Нет смысла напрягать ноги и легкие. Но нет-нет, да хотелось сорваться на бег. Руки мелко потряхивало, дыхание уже сбилось. Я упорно думала о всякой ерунде, напевала песенки, разговаривала сама с собой.
Еще раз уже привычно обернулась. И завизжала. Нет, за мной не стоял монстр. За мной вообще никого не стояло. Просто… секунду назад сзади была дорога, по которой я шла, и вот уже тупик из все тех же высоченных густых кустов. Я выдохнула, схватилась за сердце, грязно матюкнулась и пошла дальше. Все-то в этом волшебном мире не по-человечески. На глазах выступили слезы.