Алан покачал головой: интерес мгновенно пропал, стоило и раньше догадаться.
- Не надо дальше, - сказал он. - Я знаю. Ты говоришь как последователи... последовательницы культа Феминии. Раз созданные по образу и подобию бога существа ошибаются, может ошибиться и он. Бог ошибся, определяя места для мужчин и для женщин, ты это хотела сказать?
- А еще он ошибся, когда определил нелюдям место весов в судебном процессе, забыв о том, что им, как и людям, нужны тепло и любовь.
Алан недобро рассмеялся.
- Верно, Риста. Нам нужно тепло. Человеческое тепло. Только совсем не так, как оно нужно людям. Мы, как паразиты кровь, пьем его, питаемся им. - Нелюдь перевел дух - нечасто приходилось говорить так длинно. Но и не так уж сложно оказалось высказать вслух мысли, давно облеченные в слова. - Ты впрямь думаешь, что он заменит тебе умершего сына? Он присосался к тебе, как клещ...
Алана обдало удушливым жаром злости, даже ярости. Он невольно отшатнулся.
Неужели все чувства этой женщины настолько сильные? Обильная кормушка для нелюдя...
Младенец завозился, вякнул что-то, захныкал. Риста принялась баюкать его, шептать что-то ласковое.
Жар угас, сменился ровным сладким теплом. И Алан подался ближе. Еще ближе.
Он не заметил, как и когда исчезли грязь и слизь, покрывавшие сплетение радужных нитей, куда делись, вплетшиеся в кружево склизкие жгуты. Тепло стало таким, каким было до появления Алана. Или не совсем?..
Что-то дрожало, билось внутри согревающе-нежной паутины, словно птенец в руках. Алану приходилось встречать такое чувство. Почему-то оно было редким, хотя казалось таким простым, порой, очевидным. Сочувствие... Алан изредка ощущал по отношению к себе его подобие - жалость. Ведь жалеть можно всех, даже если проходишь мимо, даже если видишь перед собой нелюдя. А сочувствуют только равным, или тем, кого считают равными, кого ценят и уважают, кого не унизят жалостью.
- Мне говорят, что я рехнулась, сошла с ума, - тихо и спокойно заговорила Риста. - Может, они и правы... Может это оттого, что мой сын умер... Но... я не могу, не могу пройти мимо другого ребенка, даже нелюдя. Я вижу, чувствую, что нужна ему. Я люблю его, как собственного, не могу не любить... - Ее голос надломился, она отрывисто глотнула ртом воздух.
Алан протянул руку, коснулся лица Ристы. Щека была влажной. Вот они какие, теплые струйки, текущие из глаз - слезы... Говорят, еще на вкус соленые. Но пробовать он не стал.
- Алан, он улыбается мне, - чуть дрожащим, но невероятно счастливым голосом продолжила Риста, - отзывается на ласку... Он ничем не хуже человека! Он тоже заслуживает любовь и заботу. Алан, не забирай его у меня! - взмолилась вдруг она. - Алан, неужели ты никогда не хотел, чтобы тебя любили?! - И она вцепилась одной рукой в его плащ, с силой потянула к себе. На миг показалось, что Риста пытается заглянуть в его глаза. Алан отшатнулся.
- Этот ребенок убьет тебя, Риста, - твердо сказал он. - Отберет у тебя все тепло, просто высосет его!
- Ему не придется ничего отбирать! - вкрадчиво зашептала она. - Я сама отдам столько тепла, сколько понадобится, и даже больше! Все мое тепло и так принадлежит малышу!
Ребенок вновь проснулся и зашевелился. Риста отпустила плащ и принялась убаюкивать младенца.
- Ты не понимаешь... - начал было Алан и осекся. Изголодавшая воронка, бездонный колодец маленького нелюдя, что еще недавно тревожили и раздражали, теперь оказались едва заметными.
Алан прислушался к ощущениям. Вот оно, нежное, питательное, как молоко, тепло Ристы. Льется, льется неиссякаемым потоком прямо в колодец со стенами, что не способны были бы его удержать, если бы не крепли, не твердели с каждым мигом все сильней, будто нежность Ристы укрепляла их незримую кладку. Воронка утрачивала прожорливость, не пытаясь втянуть в себя все подряд тепло, она лишь слегка потягивала его, будто ребенок пытался узнать свое окружение. Неужели Риста права, и незачем всасывать в себя чужое тепло, если оно само течет внутрь радужным потоком, если оно больше не чужое, а твое?
«Нелюдь не способен насытиться. Отсутствие голода лишь временно. Оно проходит, когда кончается собранное тепло», - вспомнились слова старшего храмовника Марта. Неужели он ошибался?
Люди ошибаются. И боги ошибаются...
А нелюди?
- Риста, - облизнув ссохшиеся губы сказал Алан, - куда ты денешься, если... если я оставлю тебе ребенка?
Она подняла голову. Тепло полилось наружу мощными толчками.
- Я собиралась на восток, в горы, в обитель Феминии. Два-три дня пути. Там меня примут. Даже с малышом... нелюдем, - неохотно добавила она. - Богиня милостива к своим дочерям и их детям... А он - мой сын.
- Ты не выберешься из города, - покачал головой «судья Балиора». - Сама не выберешься. Слушай. После полудня откроют Восточные ворота для въезда и выезда в город. Это ловушка. Но еще и шанс.
Алан склонился к уху Ристы и зашептал.
- Ты только продержись до полудня и выберись к воротам, ладно? - попросил он перед тем, как уйти. И сам удивился своему беспокойству за чужую судьбу.
