«… В первый момент Вера хотела спросить старуху, почему Елена не ходит в школу, но промолчала – старуха показалась ей немой. Переглянувшись с Федей, Вера нерешительно постучала в комнату.– Войдите, – послышался голос Елены.Вера переступила порог комнаты и снова почувствовала, как в ее душе против воли поднялось прежнее чувство неприязни к Елене. Федя вошел вслед за Верой. Он запнулся о порог и упал бы, если б не ухватился за спинку стула.Елена весело рассмеялась. Вера ждала, что она удивится и будет недовольна их появлением. Но ничего подобного не случилось. Стрелова стояла посредине комнаты в черном рабочем комбинезоне, с книгой в руках. Она была еще привлекательнее, чем всегда. Смех необычайно красил ее. На бледном личике проступил румянец, глаза, обычно полуприкрытые длинными ресницами, смотрели весело.Комната, в которую вошли Вера и Федя, была совсем крошечная, с одним маленьким окном. В ней стояла полудетская кроватка, стул, небольшой стол и ящик.– Садитесь, – сказала Елена, указывая на ящик, – у меня больше нет стульев.И голос ее, и улыбка, и свет в глазах – все говорило о том, что она рада нежданным гостям.Федя сел, а Вера продолжала стоять. Все то, что увидела она здесь, ее удивило до крайности. Елена оказалась здоровой, она не смутилась, не удивилась их появлению, а даже обрадовалась, точно ждала их. Вера совсем не такой представляла домашнюю обстановку Стреловой. И оттого, что все было не так, как ожидала Вера, она стояла в смущенной растерянности. …»
Красный дом с остроконечными башнями и узкими окнами на улице Свердлова был самым старым в городе. Это чувствовалось и по готической архитектуре дома, и по древнему пережившему свой век и уже засыхающему саду, некогда густой стеной обступавшему северную часть здания.
Жители города знали, что когда-то в этом доме жил отставной генерал Керн – столетний самодур, державший псарню из 120 собак различных пород. Теперь в псарне размещался гараж, а на старом доме, внутри заново перестроенном и отделанном, сияла веселыми разноцветными лампочками надпись: «ДВОРЕЦ ПИОНЕРОВ».
Некогда тихая улица теперь не знала покоя. Только канавы по-прежнему летом зарастали травой и одуванчиками, а зимой доверху засыпал их снег. Смех, говор, песни замолкали поздно вечером, когда в старом доме тушились огни и визгливые проржавленные жалюзи спускались на окна.
Сегодня, в морозную зимнюю ночь, старый дом сияет огнями дольше обыкновенного, окна его подернуты причудливыми узорами, нанесенными художником-морозом. В них заглядывают прохожие и подолгу любуются нарядной, стройной елью.
Мороз крепчает. Новогоднее небо переливается сиянием далеких звезд. Величественно плывет по небу луна, и по ясному ореолу ее люди угадывают, что мороз свыше 50 градусов.
Но зачем нам стоять у окна и любоваться морозной новогодней ночью? Давайте поднимемся по асфальтовой лестнице; в великолепном вестибюле, у большого зеркала, стряхнем с воротников серебристую морозную пыль, разденемся и войдем в зал…
Бом – хриплым басом приветствуют новый, 1947 год старинные часы. Их заглушает оркестр. Пионерский ансамбль исполняет Гимн Советского Союза. Стройные звуки заполняют зал, проникают через окна на улицу и несутся, торжественные и тихие, в морозную ночь, к звездам.
С первыми же звуками гимна руки многих ребят по привычке взлетают вверх и мгновенно опускаются. Со смущенной усмешкой девочки и мальчики посматривают украдкой по сторонам: не заметили ли соседи этой оплошности? Салют… красные галстуки – все это прошлое. На рубашках и кофточках поблескивают у них скромные значки ВЛКСМ. И от этого душа наполняется гордостью, хотя и немного грустно.
На сцену выходит молодая женщина. Это учительница Агриппина Федоровна Фадеева. Легкой походкой, чуть улыбаясь, она подходит к самой рампе и легким движением поднимает руку, чтобы успокоить гудящий зал. Внимательными серыми глазами смотрит она на ребят и, когда наступает полная тишина, опускает руку.
– Друзья мои, поздравляю вас с Новым годом!
– С Новым годом и вас, Агриппина Федоровна! – громко кричит девушка в голубом платье, стоящая у сцены, и ее слова слышит весь зал.
Агриппина Федоровна кивает ей головой и снова поднимает руку. В зале тишина.
– Друзья мои, – говорит она, – по древнему обычаю, под Новый год пишут и высказывают пожелания. Я хочу не отступать от этого древнего обычая. Примите мои пожелания.
Родная страна, комсомол, школа – это ваш дом. Поймите до глубины, по-настоящему поймите великую силу коллектива, благородную задачу – с юных лет служить всему обществу. Тогда вы осмыслите до конца величайший смысл горьковской фразы «Человек – это звучит гордо» и, вступая в жизнь, станете людьми этого горьковского склада души.
Будьте внимательны к себе, размышляйте над поступками своими, воспитывайте в себе высокие, благородные чувства патриотизма, честности, любви к труду, уважения к человеку.
Я хочу, чтобы не было среди вас пустых девушек и юношей, которым жить нечем, кроме сущих мелочей быта: сегодня сад, завтра новое платье.
Я желаю вам отлично учиться, но не ради того, чтобы получить удовлетворение от хороших отметок, от чувства гордости. Учитесь хорошо ради знаний, которыми в будущем вы принесете большую пользу окружающим вас людям. Найдите любимое дело, отдайтесь ему всеми порывами своей юной души, пусть то будут книги, радио, общественная работа, огородничество, туризм. Найдите в этом радость не только ради личного интереса, но ради пользы, пока хотя бы только вашему молодому коллективу.
Я хочу, чтобы вы были настоящими людьми нашего времени, людьми, которые восприняли все лучшее минувших поколений, чтобы мы, педагоги, с гордостью говорили: «Это наши ученики!» Чтобы коммунисты с гордостью сказали: «Это наши комсомольцы!» И чтобы Родина наша с гордостью могла заявить о вас: «Вот они, мои славные сыны и дочери!»
– Чушь! – негромко воскликнула Стася Ночка, склонившись к своей подруге. – Размышлять над поступками своими мы будем в сорок лет, а пока будем гулять в садах и увлекаться красивыми платьями. Что в этом плохого? У самой-то вон какое платье…
Стася с завистью посмотрела на лиловое платье Агриппины Федоровны с черной бархатной розой на плече.
– И вообще, всегда она расфуфырена, – продолжала говорить Стася, обращаясь к своей подруге Вере Сверчковой. – Небось в шестнадцать лет и сама другой была, теперь-то легко критиковать…
Вера, склонив голову, рассеянно слушала и Стасю и Агриппину Федоровну, думая о чем-то своем.
