Ему надо уйти, не может же он попасться сейчас — такой ловкий, сильный, такой удачливый в последние годы. Это было бы просто несправедливо. Ведь он сам себе создавал эту жизнь, никому не мешал, мытарился долгими сутками по тайге, не досыпал, замерзал. Может, именно здесь, во время долгих одиноких скитаний, он понял, каким был раньше идиотом, что разогнал близких, жену, даже мать. Не так надо было жить, не так. Если бы вовремя понял это, не таскался бы сейчас бирюком по тайге, а жил бы у себя, в собственном родительском доме. Надо было крепче привязывать всех к себе, поменьше кричать на них, ласковей разговаривать, гнуть по-тихому. Тогда бы не остался один. Дурак, ох и дурак! А теперь вот расхлебывай, да как еще все обернется…
Сегодня, похоже, никого уже не будет, но проклятый озноб, ломота в костях, боль в ноге, виски разламывает. Как бы еще воспаление легких не началось…
Он вырезал из тонкой березки две палки, стесал их с одной стороны, достал из рюкзака веревку. Осторожно подтянул ногу, согнул ее в колене. Крови в сапоге не было, значит, перелом закрытый. Попытался стянуть сапог, но боль стала такой нестерпимой, что он потерял сознание.
Придя в себя, решил действовать иначе. Опять подтянул ногу, стал помаленьку проталкивать в сапог палку, прижимая портянку к ноге. Боль была острая, но теперь он перетерпел ее. Вздохнул с облегчением, когда палка уперлась в стельку. То же самое, передохнув, проделал со второй палкой, только проталкивал ее с другой стороны ноги. Снова полежал, успокаивая боль. Потом намотал веревку, наложив ее плотно, как витки проволоки на катушку, поверх сапога. Получилось неплохо, он даже повеселел. Стал ломать еловые ветки, стелить постель. К утру, боль утихнет, можно будет двинуться в путь, а если они без собаки, им его не найти, не унюхать. Пропустит их, отсидится в кустах. За сутки уйдет на перевал, спустится к железке — и поминай как звали. Карабин теперь с ним, не в тайге, снаряжение, надо думать, все же сгорело. С карабином, как ни жалко, придется расстаться — таково указание. Поутру он вырежет себе подпорку и пойдет потихоньку. Уйдет!..
Пашка проснулся внезапно, но не сразу понял — почему. Он всегда остро ощущал запахи, слышал каждый шорох. Но запах гари так и простоял всю ночь в плотно закупоренной палатке, а шорохом палатка была переполнена — по полотну шуршал дождь, первый в этом году. Пашка лежал, пытаясь понять, что его разбудило, глядел на сереющее полотно, и что-то в него входило, просачивалось обрывками даже не мыслей, а неясных каких-то ощущений, светлых и легких, и он боялся их спугнуть.
Вдруг почувствовал, что вокруг палатки — тайга, глухая и мокрая, притихшая, прислушивающаяся к дождю, который послушно ложится на распадки и сопки. Будто ждет ответа. И к нему, Пашке, прислушивается, а он должен, он уже может сказать то, что давно хотелось, но он не мог, так как что-то мешало или просто не хватало сил, и получалось все не так. А вот сейчас, в эти минуты, под шум дождя и древнюю думу тайги, начинало вырисовываться то, к чему шел, меняя работу, не встречаясь с друзьями, тяжело расставаясь с женой, уставшей от его замкнутости, неожиданных вспышек страсти и таких же неожиданных нервных срывов, — шел все эти годы.
Ему самому казалось странным особое какое-то состояние, однажды пришедшее и уже не оставляющее его весь последний год. Было оно, это состояние, в приподнятости, словно бы оторванности от всего окружающего, как бы слегка над ним, позволяющей все видеть выпуклым одновременно: и то, что совсем рядом, и то, что можно разглядеть лишь с высокой сопки в сильный бинокль или даже просто угадать.
Конечно, Пашка понимал, что это странное и удивительное состояние он должен прежде всего связывать с тем шагом, на который решился после долгих и мучительных раздумий, в правильности которого до сих пор полностью не уверен, но который наконец сделал, испытав огромное облегчение.
Может, родись он где-нибудь в большом городе, а не в этом, где люди жили ради трех дел: ремонтировали корабли, ловили рыбу и обрабатывали древесину, или родись он в другой семье, а не в этой, где интересы были просты: работа на заводе, в огороде, на рыбалке, — случись именно ему, Пашке, с его непонятно откуда взявшейся тягой к кисти и холсту, родиться в других условиях, более удобных, что ли, то, может, сомнения оставили бы его гораздо раньше. Но в школе такие дела никого не интересовали, в городишке культурная жизнь не то что не бурлила, даже и пузыри не пускала в его юные времена. Так что свои наброски и небольшие картинки Пашка старательно прятал от сестер и родителей на низком чердаке летней кухни, где они сырели и желтели, скручивались, превращались в бумажную труху. О холстах он лишь мечтал, перед родителями о них не заикался.
