За банькой — небольшим бревенчатым срубом, уже без крыши, — влево к старым карагачам, сейчас едва темневшим за плотной завесой дождя, уходил прямоугольник бывшего огорода, густо заросшего репейником, лебедой и молодыми побегами тальника. На задах баньки, среди ржавых консервных банок, пружин автомобильного сиденья и прочего хлама, и дальше, за этой свалкой, — между огородом и протокой — буйно тянулся вверх густой и высокий тальник, танцевавший тысячами серебристых листочков под капельным перезвоном дождя. Это место Генка облюбовал еще в прошлом году, когда перебрался сюда. И в дождь с тех пор всегда переносил закидушки поближе к тальникам. Ему казалось, что серебряные, словно рыбки, узенькие листики танцуют, включаясь в ритм, который задают капли, выбивавшие то быструю, то замедленную мелодию на брезентовом капюшоне прямо над головой. Он сидел на чурбачке нахохлившись, держа на указательном пальце чуткую струну лески, и слушал, и все сильнее ощущал, как танец листьев, ритм капель перетекают в него, в его голову. По крови, по телу, ногам и рукам, сквозь пальцы уходят в леску, а по ней дальше в воду, вглубь, во все живущее там, под пляшущей поверхностью реки… Когда начинались летние дожди, Генка старался уехать на рыбалку. В июне, июле — в дожди, короткие, теплые, светлые — и рыба клевала лучше, и виделось дальше. Но вторую половину августа, памятуя август прошлого года, Генка ждал со страхом. И все повторилось. Или почти все…
Он постоял немного за банькой. Листья беспорядочно бились под дождем, а холод все сильнее проникал под плащ. Генка вздохнул, разложил мешки и взялся за лопату, прислоненную к срубу. Начинался третий день.
Он перетаскал на чердак несколько мешков песка, нарочно грохоча сапогами, пока не обнаружил, что гость куда-то исчез. Рюкзак, правда, остался. И это неожиданно обрадовало Генку. Он почувствовал усталость и рассердился на себя: «Совсем как старик». Но не стал спускаться за очередной порцией песка, занялся костром и чайником. Поставив чурбаки, все же решил проверить еще с вечера настороженные закидушки.
Постоял под стеной дома, вглядываясь и вслушиваясь в ливень. Здесь шум его не был таким угрожающе-бесконечным, как на чердаке. Но вода в протоке не спадала, даже показалось, что скорость ее увеличилась, больше стало щепок и пены, иногда и кусты проплывали, цепляясь за берег зелеными ветками. Прямо на глазах уже почти у самого угла дома в земле вдруг появилась черная щель и, быстро извиваясь, вонзилась в срез берега. Генка ощутил, как дом вздрогнул. Через щель, словно пытаясь удержать берег, натягивались, лопаясь, зеленые стебли травы и белые корешки. Кусок берега чуть сполз и повалился на воду, будто человек на спину. Земля, удерживаемая шапкой дерна, ушла под воду, всплыла немного и двинулась по течению среди веток, в кружении водоворотиков…
Генка пошел по берегу, провожая взглядом плывущий зеленый островок, от которого струйками, как хвосты кометы, потянулись желтые размывы песка и глины. Островок слегка задел леску правой закидушки, и Генка стал выбирать ее, стараясь думать лишь о том, что могло быть на крючках.
Леска бело-прозрачными кольцами ложилась на утоптанную землю, а в том месте, где Генка ее перехватывал, давила упругой тяжестью на пальцы или начинала ходить из стороны в сторону. На конце лески трепыхалось что-то увесистое. Ближе к берегу рыба заходила сильно, но без рывков, подчиняясь движениям Генкиной руки. Так мог идти только сом, но в его ход иногда вплетались более слабые, беспорядочные толчки.
Сом действительно был с Генкину руку. А та, что толкалась беспорядочно, — небольшая косатка. Проверив и вторую закидушку, Генка отвязал от кола кукан из лески-миллиметровки, на котором уже болталось с десяток плетей и косаток, нанизал ночной улов. Ну что ж, теперь завтракать — и снова за работу.
Он поднялся к дому, скользя на мокрой траве. Здесь, под прикрытием стены, ливень доставал меньше. Стена была северной, когда-то тут, впритык к дому, стояли пристройки для скота, они-то и спасали от ледяных зимних ветров.
