Мы не знаем последствий своих поступков. Не можем предсказать, к чему приведут самые обыкновенные, повседневные действия. Лелька чувствовала, что совершила ошибку. Но какую? Когда? Или еще не совершила, а только совершит? Девочка терялась в догадках. Однажды она просто оказалась в Корректоре – странном месте, которое снаружи выглядело как санаторий. Всех находящихся там ребят мучили кошмары. И всех их готовили к какой-то непонятной, загадочной миссии. К чему-то, что называлось Петлей… и давало возможность исправить ужасную ошибку. А еще – вызывало инстинктивный страх. Но о побеге из Корректора не получалось даже подумать. Лелька понимала: скоро в Петлю предстоит отправиться и ей…
– Да брось кукситься, тут вообще-то ничего, – сказала девчонка, стоявшая в дверях. – Жить можно. Иногда даже весело бывает. Главное, в петлю раньше времени не лезь.
– Что?! – Лёлька взглянула на нее, но разглядела только какое-то расплывающееся пятно вместо лица.
Она изо всех сил старалась удержать слезы, а они так и подступали к глазам. И даже уже немножко лились…
– В петлю не лезь, – повторила девчонка и сделала очень выразительный жест: обвела шею рукой, а потом как бы потянула вверх.
И закатила глаза, и высунула язык.
«Значит, это все-таки психушка!» – подумала Лёлька и наконец-то расплакалась.
Это психушка, а никакой не санаторий! Значит, ее все обманывали: и родители, и «дядя-доктор», и сопровождающий, который встретил ее на станции и привез сюда.
Значит, она все же чокнутая.
А всем чокнутым место в психушках.
И ничего удивительного нет в том, что водитель, который вез Лёльку и ее сопровождающего со станции, чесанул от санаторных ворот с третьей космической скоростью, едва пассажиры вышли из его машины и вытащили из багажника Лёлькин чемодан! Боялся, наверное, что из этой узкой зеленой калитки вывалится толпа психов и набросится на него.
Наверное, тут всякое бывало. Этот шофер небось часто сюда людей возит. Может, кто-нибудь из них на него и накидывался…
Лёльке, если честно, тоже очень хотелось накинуться. Накинуться, вцепиться в него – и не отпускать до тех пор, пока не отвезет ее обратно на станцию. А еще лучше – прямиком в город, на родимую улицу Фруктовую, где Лёлька прожила почти тринадцать лет своей жизни. И не возражала бы прожить еще десять раз по тринадцать!
Хотя, наверное, столько не живут… Ни на улице Фруктовой, ни на какой-нибудь другой.
– Лина, прекращай новенькую пугать, – строго сказал сопровождающий. – Дай ей время оглядеться, привыкнуть.
– А потом можно пугать? – нагловато ухмыльнулась девчонка, но сопровождающий не ответил, а только велел проводить Лёльку на третий этаж, добавив, что чемодан пока останется здесь.
Лина тихонько хмыкнула, но ничего не сказала.
Потом сопровождающий закрыл за собой дверь – и все.
Больше Лёлька его не видела.
Так же как и своего чемодана, между прочим.
Пока шли по коридору, Лёлька испуганно озиралась.
Лина больше про петлю не говорила, зато критически поглядывала на Лёлькину косу. И даже рот кривила в этакой ехидной ухмылочке.
Ну и что? По поводу ее прически Лёлька тоже могла бы ухмыльнуться! Потому что Линина прическа оказалась ну очень странной. Ее почти белые волосы были заплетены в десяток коротких и тощих торчащих в разные стороны косичек, закрепленных на концах маленькими смешными пластмассовыми заколочками в виде цветочков и бабочек. Такие косички называют мышиными хвостиками. И никакие заколочки положение не спасают!
А впрочем, какая разница, как Лина причесана? Ладно, хоть не наголо обрита!
Лёлька видела в каком-то фильме, что в психушках больных бреют наголо…
Тогда это не психушка?
Где, скажем, приемный покой? Где врачи и санитары со шприцами на изготовку и смирительными рубашками?
С каждым шагом Лёльке становилось все спокойнее.
Самый обыкновенный коридор. Белые двери по обе стороны. На дверях ни номеров, ни табличек. Противного больничного запаха не чувствовалось. Наоборот – из-за одной двери тянуло ароматом печенья с корицей.
Совершенно так же пахло дома, когда мама пекла это печенье. Этот запах был как бы привет из прежней жизни…
– Там что, столовая? – спросила Лёлька, только теперь почувствовав, что проголодалась.
Перед ее отъездом из Нижнего – уже четыре часа назад! – они с родителями поели в «Макдоналдсе» около вокзала. Вообще-то мама с папой никогда в «Макдоналдс» не ходили и Лёльке запрещали, хотя ей, конечно, иногда хотелось. Даже не иногда, а очень часто! Запрещали-запрещали, но вдруг сегодня повели туда и накормили всем, чего она только захотела.
Поедая гигантский бигмак, картошку фри, пирожок с вишней, мороженое с карамелью и запивая все это кока-колой, Лёлька вспомнила выражение: «Подсластить пилюлю», которое когда-то слышала или читала где-то, она уж не помнила. Это выражение означает, что какое-то горькое событие или тяжелую весть люди смягчают чем-нибудь приятным, радостным.
Видимо, подумала тогда Лёлька, ей предстоит принять не одну пригоршню самых что ни на есть горьких пилюль, если родители их так старательно подслащивают!
Ну что ж, Лёлька понимала, что лечение без пилюль не обходится. Она была готова покорно вытерпеть пребывание в этом закрытом санатории, где лечат таких же, как она: одержимых навязчивыми, страшными сновидениями. Нервных больных лечат. Вот только страшно боялась, что это все же психушка. Но родители так настойчиво уверяли, что это просто санаторий… И папин брат, врач-невропатолог, которого Лёлька всю жизнь звала «дядя-доктор» – он и достал путевку в этот санаторий, – тоже уверял, что это вовсе не психушка. У нее просто нервишки расшатались, как дядя-доктор это называл. Никакой шизофрении и всего такого ужасного!
