— Тек Сан говорил правду: со своей земли не бегут… Свою землю защищают… А кто защитит её, как не мы сами?
Кореец в американском картузе опять крикнул, и арестованные поднялись.
А когда скрылись вдали солдаты, ехавшие сзади пленных, и пыль осела на придорожную траву, вышли из-под моста Кай Су и Пек Чан. Они долго смотрели в ту сторону, куда увели людей Прохладной Долины, и пошли на север.
Им хотелось сейчас же рассказать всё, что произошло с Прохладной Долиной, Ким Ир Сену.
Север отделялся от юга глубокой вихлястой речкой. Северная граница проходила по высокому обрыву.
Оба берега были лесисты. Деревья склонялись над водой, и встречались места, где густые кроны сцеплялись, образуя над речкой зелёный коридор.
Кай Су и Пек Чан сидели у воды, под корнями столетнего дерева.
От Северной Кореи их отделяла вода.
Проползая мимо американского поста, они видели, как в тени палатки солдаты играли в карты. С этим берегом всё благополучно. А вот как на той стороне — неизвестно.
Ребята сделали себе шапки из листьев и травы, схватились за корни и бесшумно спустились в воду.
Глубина начиналась сразу от берега. Кай Су тихо подал команду:
— Ну!
Пек Чан разжал пальцы и скрылся под водой… Через мгновение показалась его голова, и по тому, как Пек Чан судорожно глотал воздух, Кай Су понял, что его друг тонет.
Он повис на левой руке и схватил Пек Чана за волосы. Тот с трудом выкарабкался на берег.
— Ты что? — изумился Кай Су.
Пек Чан тяжело перевёл дух:
— Я… Понимаешь, я не знал, что будет глубоко… Если бы я знал… я бы научился… Я ведь не умею плавать.
Кай Су долго, мучительно долго молчал, глядя на воду.
Пек Чан ждал, когда он поднимет на него глаза.
Кай Су посмотрел на верного друга и улыбнулся:
— А может быть, что-нибудь придумаем, Пек Чан?
Пек Чан опустил голову:
— Нет, Кай Су, тут уж ничего не придумаешь.
— Ну что ж, Пек Чан… Отдохни, и пойдём обратно. Я тебя подожду… — Кай Су вздохнул. — Только я тебя очень прошу: научись поскорей!
Пек Чан побледнел.
— Нет, Кай Су… Ты плыви… Вон он, северный берег. Плыви пока один, Кай Су…
Кай Су понял, что это решение Пек Чана твёрдо и непоколебимо, и горячо обнял земляка. Пек Чан прошептал:
— Ты меня жди, Кай Су, я скоро приду.
Кай Су опустился в воду, оттолкнулся от корней и быстро поплыл к северному берегу.
Сквозь слёзы Пек Чан видел Кай Су ползущим по крутому обрыву. Потом он увидел, что Кай Су поднялся во весь рост и вошёл в чащу леса.
Лейтенант Николаев надел больничный халат и пошёл отыскивать главного врача.
У третьей палаты он остановился и заглянул в дырочку, процарапанную в матовом стекле.
По комнате ходил седоусый человек в расстёгнутом халате. Он огибал табуретку, стоявшую на его дороге, тремя длинными шагами достигал тумбочки, внимательно разглядывал пятнышко на стене, говорил, вернее — рокотал густейшим басом. «Так…» Поворачивался, опять обходил табуретку, на этот раз с другой стороны, подходил к изголовью кровати, на которой спал черноволосый мальчик, и громыхал: «Так-то…»
Николаев осторожно открыл дверь и вошёл в палату. Доктор указал ему глазами на табуретку, повернулся и, не останавливаясь, зашагал от кровати до пятнышка на стене.
Мальчик ворочался и скрипел зубами. Иногда он стонал и с трудом — жилы надувались на тонкой шее — поднимал голову.
Николаев, не отрывая глаз от мальчика, сказал:
— Двадцать третий.
— Что «двадцать третий»? — спросил седоусый не останавливаясь.
— Двадцать третий рейс совершаете, Иван Петрович. Вы бы хоть табуретку переставили — мешает.
Седоусый сбился с ноги.
— А известно ли вам, товарищ лейтенант, — доктор сделал страшные глаза, — что приёмные часы установлены с трёх до семи?
Николаев молчал. Он хорошо знал характер приятеля. Доктор повышал свой громоподобный голос.
— Нарушать больничные порядки я не позволю!.. И не возражайте!
Мальчик что-то забормотал. Доктор замахал на Николаева руками и зашипел:
— Тише, прошу не шуметь…
Он осторожно положил руку на лоб больного. Мальчик притих. Доктор заворчал:
— Ваши молодцы тоже… Рады стараться… Эдак не только мальчишку — меня напугать можно…
Николаев хотел рассказать доктору, как пограничники привели к нему мальчика, полуголого, худого, как он неожиданно уснул за обедом и почувствовал себя плохо, да вспомнил, что не один раз говорил об этом, и промолчал.
А доктор всё ворчал, но так тихо и невнятно, что казалось, будто слова застревают в его жёстких усах и не могут вырваться наружу. Наконец он окончательно умолк и стал ходить по комнате, на этот раз описывая правильные круги.
— Так вы серьёзно решили взять его к себе?
Николаев замялся:
— Ну… на время, конечно… Пока я здесь… Ведь армия скоро покинет Корею. Меня, видите ли, очень интересуют языки восточные. Китайский я немного знаю… А корейцы, знаете, такой поэтический народ… Я записал несколько песен. Чудо!
Доктор задумался:
— Знаете что, Коля…
— Что?
— Мой ферзь на «е» четыре?
— Так точно.
— В таком случае, я его ставлю на «аш» один и… шах! Тонко?
— Не очень. — Николаев закрыл глаза. — Король «эф» один, «е» два.
