Выставка оказалась выше всяких похвал. Я знала, что Беренс гений, что его картины шикарны, но когда видишь их вживую, не по экрану монитора… это не описать словами. Это сплошные чувства и эмоции. Дикий восторг, глубокое восхищение и трепет пред величием мастера. Некоторые картины хотелось обсудить вслух, хотелось высказать всю бурю эмоций, что они вызывают. Над другими же желалось думать в одиночестве и тишине. Размышлять, размышлять и размышлять, не нарушая потока мыслей, не мешая им стремиться ко все более и более интересным итогам. От каких–то захватывало дух, и приходилось подолгу стоять, замерев возле них, чтобы прийти в себя. И я чувствовала, где–то на эфемерном уровне чувствовала, что Джеймс, стоящий рядом, тоже испытывает подобные эмоции. Возможно, более приглушенные, более неясные и размытые, но те же! От этого внутри становилось солнечно…
– Знаешь, я бы с удовольствием очутился в этой картине, – произнес он, неотрывно глядя на очередной шедевр. – Пустынно, уютно, безлюдно. В ней было бы комфортно.
– К слову, в отличии от многих других она имеет теплые оранжевые оттенки, а не яркие синие и зеленые, – своеобразно согласилась с ним я и на несколько секунд замолчала, рассматривая работу. На ней были изображены горы, море и покрасневшая листва деревьев в лучах заката. Вдали стояли одинокие дома, а взгляд на пейзаж был из уединенного лиственного местечка. Будто персонаж картины забрался от суеты повыше в горы, в осенний лес, чтобы полюбоваться живописными окрестностями в свете закатного солнца… – Да, я бы тоже непрочь очутится в ней. От нее веет спокойствием.
– Пожалуй, я бы даже не отказался от твоей компании, – усмехнулся Харрисон, заставляя меня зардеться. Фактически он высказал мои мысли…
– Мне еще очень приглянулась картина с морскими просторами. Помнишь, где были изображены две шагающие по пляжу девушки? Морские дали смотрелись очень привлекательными, на них хотелось взирать вечно, – улыбнулась, вспоминая.
– И вот та, где искусно передана глубина моря, тоже хороша, – поделился мнение Джеймс.
– Опять безлюдная?
– Да. И, наверное, я бы с удовольствием сейчас удалился в место, хотя бы этим критерием напоминавшее работы Беренса… – протянул мужчина, привлекая меня к себе за талию. Я покраснела и робко кивнула. Знаю, такое поведение для меня нетипично, но внутри царило что–то очень нежное и девчачье.
Женский туалет оказался наиболее похожим на картины художника местом. Абсурд, но это так! Да и на столешнице все же удобно сидеть…
А потом начался круговорот из медленных движений, приятных поглаживаний и доставляющих неописуемое наслаждение поцелуев. Шарфик с меня нагло стянули и не менее нагло связали им кисти рук. Юбку варварски задрали, а от тонких трусиков решили избавиться зубами, от чего я вся покрылась мурашками. Это была новая грань удовольствия, тонкая, эротичная… вкусная. Покусывания и язык, их зализывающий, сводили с ума, а пальцы, ласкающие меня внутри, заставляли гореть от желания.
– Я не слышу твоих стонов, – произнес Харрисон, проникая пальцем чуть глубже, чем прежде.
“Зато в моей голове они звучат столь громко, что заглушают все вокруг!” – мысленно ответила я.
– Джеймс, молю… Продолжения! – все же смогла выдавить из себя три слова.
И мужчина, перестав ласкать, чем вызвал волну разочарования, поставил меня на ноги, а после грубо развернул и надавил на поясницу, вынуждая опереться о столешницу и прогнуться в спине, отставив попку. И не менее грубо, резко, во всю длину, вошел в меня, из–за чего я еле удержалась в позиции, не шагнув вперед. С каждым разом его движения становились все быстрее и быстрее, амплитуда больше, а звуки бьющихся о мои ноги яиц – громче. Я пылала, едва сдерживая стоны, я просила о большем, мне хотелось еще!
Удары, шлепки, его пальцы на моих ягодицах, ставящие новые синяки, и страстные долгие поцелуи – все это приближало к той грани, к тому желанному пику. Грудь ныла, требуя прикосновений, а Джеймс, будто специально, изводил меня.
Сегодня все было по–другому. Сегодня все было ярче, как цвета картин, которые вышли из–под пера художника, произведения которого мы наблюдали. Все взрывалось красками, которыми были нарисованы работы, все бурлило, будто жизнь в творчестве Беренса.
Оргазм накрыл с головой, а сильные пальцы заставили повернуться и дать себя поцеловать. Вкус–с–сно… Сегодня было вкус–с–сно…
– Не хочешь съездить на ужин? – едва отдышались, спросил Харрисон.
С трудом сообразив, что от меня хотят, я вернулась с небес на землю и прислушалась к организму. Организму тоже было хорошо, но, в отличие от меня, он не забыл, что обедом его покормить забыли, а потому:
– Очень даже хочу.
И глубоко вздохнув, принялась поправлять одежду. Благо, от шарфика меня уже освободили. А вот трусики отказались отдавать категорически. Я, конечно, протестовала, но совершенно безуспешно. В этом Джеймс уступать отказался, лишь целуя меня на все возмущенные реплики.
