Лера смотрела под ноги. На правой туфле еще больше отошла подошва.
— Как же бесит, — тихо сказала Лера.
— Не парься. Видать, крутой чел, если мать того урода так орет, — ответил Тимка.
Девочка подняла на него глаза.
— Что? — не поняла она.
— Что? — повторил следом за ней Тим.
— Ты о чем?
— А ты о чем?
— Вот, — и девочка подняла многострадальную ногу, — подошва отклеилась.
Тимка посмотрел на подошву, потом на девчонку, потом опять на поднятую ногу. Широченная штанина свисала с нее, как знамя на флагштоке — черное знамя на тонкой ноге. И сердце сжалось так, что в груди вдруг заныло, заболело… Парень шагнул к девочке, но та словно просчитала его действия, развернулась на костылях, и в это мгновение дверь кабинета директора отлетела в сторону. Тимка успел выкинуть вперед руку, и удар пришелся на нее. Лера оглянулась, и в тот момент из кабинета вылетела мать Страхова. Она всей своей массой наскочила на Уварова, придерживающего дверь, и немного опешила. Тот стоял и смотрел на нее, но женщина разглядела за его спиной девочку на костылях и шагнула к ней, что-то закричав, а на ее пути оказался чужой ребенок, который не пожелал уйти с дороги…
[1]«Бойся гнева терпеливого человека». Филип Дормер «Стенхоп Честерфилд»
Нет ничего интереснее, чем пробовать новое.[1]
Ника всё никак не могла собраться с мыслями. Амалия Станиславовна уже в шестой раз останавливала и просила играть сначала. Вероника вздыхала и начинала заново. Любовь Николаевна, ее постоянный учитель по фортепиано, слегла с ковидом, но отчетный концерт должен был пройти по расписанию, поэтому на замену вышел другой педагог.
— Попробуй почувствовать музыку. Пусти ее в сердце, — приговаривала учитель, которая сидела и перелистывала страницы партитуры.
Девочка лишь вздохнула. Легко сказать «пусти в сердце»… Сердце, да и голова сейчас заняты: не вздохнуть! Лучшая подруга на костылях, ее парню бешеная мамаша разбила лицо так, что смотреть страшно! Пока ее оттащили от Тимки, который просто стоял между ней и Леркой, тетка успела поцарапать ему и лицо, и руки, и шею. Говорят, кровища рекой лилась! Даже «скорую» вызвали, думали, что она ему глаз… того… Тьфу, тьфу, вроде обошлось. Любимый с травмой. Вот сейчас как раз должен прыгать. И если он возьмет высоту, то поедет на чемпионат, а если нет...
— Вероника! — окликнула педагог, и девочка вздрогнула.
— В чем дело? Что-то случилось? — спросила Лариса Станиславовна, глядя ей в глаза.
— Что?
Учитель вздохнула.
— В каких облаках ты сегодня витаешь? До пятницы всего четыре дня!
Ника еще раз вздохнула.
Но тут дверь приоткрылась, и в комнату заглянула какая-то женщина.
— Амалия Станиславовна, вас ждут внизу, — проговорила она.
Учитель оживилась, подскочила на ноги и поспешно вышла из комнаты, не забыв бросить ученице:
— Занимайся, занимайся! — и дверь за ней захлопнулась.
Ника огляделась. Большое светлое окно было открыто настежь, а створку, чтоб не закрывалась, придерживал бюст Баха. Белый невесомый тюль то надувался парусом, то ослабевал и опадал. Ветер, врывающийся в комнату, шевелил суховатые листья пальмы, и те шелестели, будто перешептывались. С улицы доносилась музыка: в соседнем кабинете кто-то играл на кларнете, играл монотонно, тягуче, неизбежно и безнадежно...
— А Клара украла у Карла кораллы, а Карл у Клары украл кларнет… — пробормотала Ника, а потом усмехнулась, — хорошая детская скороговорка… о воровстве…
Вероника опустила голову. Руки лежали на коленях, а на партитуре стоял Шуберт… Черные запятые-ноты сегодня не привлекали. Даже немного отпугивали своей навязчивостью.
— Надо, Ника, надо! — приказала сама себе девочка и вновь стала играть, но уже спустя минуту сбилась…
— Как там Ник? — спросила она тихо и посмотрела на часы. Тренировка уже началась, поэтому звонить бесполезно. Нужно как-то отвлечься. У Ника соревнования, но и у нее самой тоже серьезное испытание.
Вероника встрепенулась, пару раз ударила себя по щекам, а потом опустила пальцы на клавиши и закрыла глаза. Был у нее свой способ, как отогнать ненужные мысли, и девочка вновь прибегла к нему. Пальцы побежали по клавишам. Ника не задумывалась над тем, что играет. Это была свобода. Ее свобода. А из открытой крышки рояля полилась «Leidenschaft» («Страсть») Флориана Кристла. Во второй части композиции абсолютная музыкальная память тут же подключила звучание струнного оркестра, и действительность перестала существовать.
