Мария Ивановна глянула лишь мельком, а потом перевела тяжелый взгляд на Ветрова, тот, побледнев как смерть, дернулся за телефоном, но инспектор его опередила и забрала смартфон. Ветров дернулся:
— Права не имеете!
Мария Ивановна хмыкнула:
— Это я-то права не имею?
Ольга, видать, была не в курсе (скорее всего, не отслеживала жизнь сына в соцсетях), потому что едва не лишилась чувств, увидев всю «красоту и мощь» фотошопа.
— А это уже серьезно! — заметила Мария Ивановна. — Девочка-то в критическом состоянии.
Мать Ветрова схватилась за сердце, вокруг нее засуетились. А Елена Николаевна откинулась на спинку стула, чувствуя каждый диск собранного когда-то по частям позвоночника, и отвернулась к окну. Она не видела, как Ольга била своего сына и кричала что-то про тюрьму. Уваров трижды успел ударить Ветрова, если бы это произошло в советской школе, обошлись бы даже без родителей: ну драка, ну и что. Все живы и даже почти здоровы, сейчас же миритесь, и вот вам партийное задание, которое вас окончательно помирит…
Сейчас же… это разборки между родителями. Камеры… Везде камеры. И дети снимают. Устраивают самосуд, как с Никой, и снимают всё действо на собственный телефон, а потом дальше распространяют это
— О времена! О нравы![1] — пробормотала Елена Николаевна, потом оглянулась на воющего Тимофея Ветрова, сжавшегося в кресле, и вздохнула: — Вот вам и ангелы, и бесы.
Она достала телефон, набрала мужу. Он в недельном отпуске. Мать Тимки понимала, идти не далеко, но также понимала, что не сможет этого сделать. Позвоночник от основания шеи до самого копчика горел, будто говорил: «Забыла обо мне? Вот тебе пламенный привет, Лена!»
Мария Ивановна говорила с кем-то по телефону, потом положила трубку и подошла к матери Уварова.
— Идите домой, — сказала инспектор. — Постараюсь сделать так, чтоб это не попало в личное дело Тимофея. Я помню, куда он планирует поступать. Кто бы сказал… В понедельник защитил девочку, а сегодня сам спровоцировал драку. И опять из-за девчонки!
Елена Николаевна усмехнулась:
— Может, правы, когда говорят, что всё зло от женщин?
Мария Ивановна вспыхнула:
— Да конечно! Для меня Уваров — настоящий мужик, хоть и маленький. Ту… как ее?.. Соколову мамаша Страхова бы раскатала, в таком состоянии и убить бы могла. Не удивлюсь, если и здесь он заступился… за честь девочки. Ведь стоял, говорил, а тот… Вы не переживайте, выясним, что ответил Ветров. Вы правильно воспитали сына, Елена Николаевна.
— Угу. Только, как видите, и он не ангел.
— Да все они ангелы, пока внутренний демон спит, — ответила инспектор по делам несовершеннолетних. Мать Тимки посмотрела на нее и вновь вздохнула: сколько же ангелов-демонов прошло перед глазами Марии Ивановны, одному Богу известно.
[1] O tempora! O mores! (с лат. — «О времена! О нравы!») — латинское крылатое выражение. Обычно выражение применяют, констатируя упадок нравов, осуждая целое поколение, подчёркивая неслыханный характер события. Самое известное выражение Цицерона.
Карина складывала вещи Ника в рюкзак (тот убежал, оставив всё на столе). Она с каким-то остервенением жевала жвачку, но та не успокаивала. Сейчас бы сигаретку… Но Карина бросила. Вернее, пытается бросить. И в этот раз у нее получится.
До звонка еще было время. Ребята, взмыленные после физкультуры, только подтягивались в класс. Рассаживались, делились водой (а ведь пандемия!) и не спешили переодеваться. Приближался седьмой, последний урок, урок у классного руководителя, так что можно было выдохнуть. Обычно седьмым уроком была литература, но сегодня Елена Николаевна провела ее раньше, так как часть урока занял тест, куда же его на седьмой-то переносить?
— Эй, Клинкина, ты теперь еще и по рюкзакам шаришь? — раздалось насмешливо.
Карина даже оглядываться не стала. Сначала хотела ответить что-то колкое, но передумала. Ввязываться с Сэмом в словесную перепалку — себе дороже. Потом чувство такое, что тебя в дерьмо помакали.
— О! А Егоров куда делся? — спросил Дэн. Денис — нормальный пацан, ему можно ответить.
— Ушел вместе с Еленой Николаевной.
— В смысле ушел? — не понял Дэн.
— С Еленой Николаевной? — спросила Олеся.
— Так получилось, — ответила Карина, складывая брюки по стрелкам.
Кирилл, утирая потную шею полотенчиком, которое всё время брал на физкультуру, спросил:
— Ты же что-то знаешь?
— Знает, знает! Знает, с какой стороны у мужика член! — заржал Семен и сел на парту. Его бесил сам факт того, что Карина кому-то отвечала нормально, а ему… будто он лошара какой-то. Лузер.
Ребята на разные голоса зароптали:
— Придурок.
— Идиот…
— Озабоченный.
— Извращуга.
— Фу, гадость какая!
— Ты, блин, достал уже! — громче всех рявкнул Дэн.
Семен, не находя союзников, только больше разошелся:
