Вдохнув несколько раз полной грудью вечерний, уже остывший сентябрьский воздух, в тело стало приходить сознание, которое, как мне казалось, потерялось где-то в пути. Стемнело, и всё утихло, как по команде, природа приготовилась ко сну. С приходом темноты усилился страх. О, этот страх, он почти довёл меня до грани сумасшествия. Он принёс с собою галлюцинации, к моему счастью, только акустические, были бы визуальные – я бы не справился с собой в тот «судный» вечер. Это теперь ясно, что Вселенная осознанно остановила меня на этой грани, на этом лезвии бритвы, дав мне шанс на спасение ради осознания. Но в тот момент моей жизни я не мог об этом думать, вернее, не знал, что об этом можно задумываться. До того происшествия я действительно считал себя хозяином положения всегда и во всех жизненных ситуациях. Боже мой, как смешно это вспоминать! Ты представляешь, Виктор? Я думал, я был уверен в том, что та горстка, мизерная горстка информации, которую я получил в университете и всю жизнь воспринимал её как большой объём знаний, конечно, давших мне возможность заработать много денег и положение в элите общества, даёт мне право и возможность считать себя хозяином положения. А какого положения? В каких жизненных ситуациях я бывал до приезда в сюда? Я маршировал по начертанной линии, придерживаясь одного и того же шаблона – иди по линии уюта и комфорта, а сойдя с неё, попадёшь в неизвестный и опасный мир, поэтому необходимо организовать свою жизнь так, чтобы не выйти за рамки шаблона. И я считал себя при этом свободным человеком, знающим толк в жизни. Даа… Я знал толк в жизни. До тех пор, пока жизнь не открылась предо мной во всём своём величии, и тот хозяин положения, по движению пальца Вселенной, навалил себе в штаны и чуть не сошёл с ума, хорошо, что не умер от страха.
Мне уже не стыдно за тот мой взгляд на жизнь, теперь я горжусь собой за всё то, достойно пережитое и принятое, за большой урок.
На мгновение он замолчал, глядя вдаль. В тот момент он находился в состоянии счастья от того, что, когда-то пережив столь жуткие события, мог теперь спокойно изложить свои чувства и эмоции от пережитого. Он мог рассказать о том, кем он был и кем стал теперь. А ещё о том человеке, его деде Георге, который за очень короткий промежуток времени сделал из духовно пустого, расчётливого и эгоистичного существа зачаток нравственного человека. Он был счастлив оттого, что в лице Виктора нашёл друга, которому он, как на исповеди, может открыть свою душу. Такого человека на протяжении своей прошлой жизни он не встречал.
Вновь глубоко вдохнув, Штефан продолжил свой рассказ:
– Стараясь не открывать глаза, чтобы случайно не увидеть чего страшного, я так же лежал на животе и думал о причинах убийства Михаила. Было понятно, что помощников убили заодно, как свидетелей. А вот проводника дядю Колю наверняка перепутали со мной. Значит, и меня вместе с Мишей должны были убить. А может, и нет. Лучше нет. Если да, то тоже как свидетеля. Кто были эти люди? Кто их послал? За что? Те, с Аржана, не могли быть, ведь мы на вертолёте улетели, а расстояние не близкое. Хотя они тоже не по-доброму глядели на Мишу. Кому-то он крупно помешал или кого-то обманул.
Я считал себя стопроцентной жертвой событий, спровоцированных Михаилом. Мне и на ум не пришло вспомнить о наших банковских проделках. По-другому их и назвать-то нельзя. О сотнях или тысячах людей, которые ещё с советских времён, кто как мог, копили сбережения и вкладывали их в нами выдуманные фонды. Михаил сформировал их на бумаге и дал им юридическую основу, а я, как глава банка, не отказавшись от крупных чёрных денег, давал ему зелёный свет. Он говорил: «Деньги у людей есть, их только лишь нужно красиво взять. Взять так, чтобы люди сами желали их отдать, а значит, необходима красивая сказка, в которую они поверят».
