– Никто ее не возьмет. Здесь же тупик, некому. Кто едет – только ко мне. А теперь уж мало кто ездит, это поначалу все хотели посмотреть, сфотографироваться… Я очень устал от них, думал глубже в лес уходить, бросить дом. Но всё – наигрались. Теперь у меня тихо. Летают иногда вертолеты, но не все по мою душу. Дальше – охотничье хозяйство, так вот они на выходные туда летают. Дорог-то почти нет, трасса в стороне осталась, еще при царе Горохе проложена была. Так что не доехать до меня. А я вот тут сам себе и генеральный секретарь, и президент.
– А разве можно так? – удивился Степа.
– Нельзя. А что, спрашивать у них, у этих, кто наверху? – Семен неопределенно мотнул головой. – Они-то ничего у меня не спрашивают. Страну по кусочкам разодрали… Бересту дай мне, не горит что-то… сыроватые дрова, только что напилил, не просохли еще. Мало заготовил в начале лета. Холодно было, сыро, топил каждый день.
Старик помолчал, терпеливо разламывая и подкладывая бересту. Степа тоже молчал, оглядывая комнату. Чудеса. Человек сам, топором и пилой построил дом и живет в нем. Как будто не было целого века технического прогресса… Степа заметил в углу красное знамя, рядом висело несколько полок с книгами. Книги стояли и лежали везде – на полу, на самодельной этажерке, стопка – на полу у кровати.
– Живу и живу, – продолжил Семен. – Ко мне сначала привязывались, а потом отстали, вот, смотри, что у меня есть… Дали мне… для собственного спокойствия… Если их вдруг кто спросит: «Кто это там такой у вас живет?» А они р-раз и разрешение им предъявят! – Старик довольно ловко, не охая, приподнялся с корточек и взял с полки какую-то бумагу в рамке.
«Разрешено временное проживание в палатках и других самодельных жилищах…» – прочитал Степа.
– Что это? – удивленно поднял он глаза на старика.
– Я бы и без их разрешения жить здесь стал. Или не здесь. Ушел бы еще дальше, где совсем цивилизации нет. Мне среди них места нет. Я не согласен. И я всем так и сказал. Меня не спросили, когда страну ломали. И когда дочь моя в такой разгул в столице пошла, что себя потеряла. Кто она теперь, где, с кем, мы и не знаем с ее матерью. Такие вот дела.
– Она жива? – осторожно спросил Степа.
– Жива, – коротко ответил старик и не стал продолжать. – Давай чаю. Будешь?
Степа кивнул. Если бы здесь была связь, он бы позвонил или написал матери: «Спасибо, мама. Это то, что мне было нужно». Но связи не было, и слова эти пришлось сохранить в душе, чтобы потом не забыть поблагодарить мать. Тоска, которая постоянно наваливалась на него уже несколько месяцев хотя бы раз в день и до конца никогда не уходила, совершенно отошла от него. Степе вдруг показались такими странными его мысли о бессмысленности всего… А ведь он толком еще и не поговорил со стариком. Просто столкнулся с совершенно другим миром, в котором другие законы и другие ценности.
Семен поставил чайник на печь, в которой уже хорошо разгорелись дрова.
– Вы без электричества обходитесь? – спросил Степа.
Старик улыбнулся.
– Не совсем. Мне тут одни люди привезли генератор. А другие – солярку. Я включаю иногда, заряжаю телефон, компьютер… и там… что еще нужно… Связь здесь телефонная слабовата, Интернет ловит плохо, но вон в том углу получше, я себе антенну с усилителем сделал. Если что надо, я хожу в соседний поселок, раз в месяц приблизительно. Натуральным хозяйством не проживешь. Да и государство бандитское мне пенсию как-никак на десять поделило и десятую часть выплачивает. Остальное бедным министрам собирает в котомку, чтобы детям их веселее было за границей гулять.
– А сколько километров до поселка? – спросил Степа, поскольку совершенно не знал, как поддерживать такие разговоры о пенсии, министрах и политике.
– Около шестидесяти. Машина у меня в городе осталась. Жена не водит, машина ржавеет во дворе. А здесь на моей застрянешь, даже летом, смысла нет. Вот, телегу сделал. – Семен показал на двор, где на самом деле стояла хорошая новая телега. – Да лошади пока нет. Лошадки теперь сто́ят как автомобили. Так я, если надо что, до дороги иду, там два раза в день автобус ходит. А то и на попутке доеду. У меня уже тут все свои – и водители автобусов, и милиция местная.
– Полиция… – машинально поправил Степа.
– Это у вас, у тех, кто всё принял, что с вами сделали, – полиция, сынок. А у меня – милиция. Меня не спросили. А я – не согласен. И не буду принимать. И поэтому здесь живу, чтобы они – там!.. – старик потряс кулаком, глядя наверх, – …знали, что есть такой Семен Калашников, который с их режимом не согласен. Не принял его. Остался в Советском Союзе.
Степе показалось, что старик не очень уверенно это говорит. Он с сомнением посмотрел на Семена.
– Что? – спросил тот. – Думаешь, спятил я? Нет. Я всё понимаю. Союза больше нет. Давно уже. Разбили, осколки собрали и выбросили. А у меня тут, считай, – анклав. Советская власть на территории одного, отдельно взятого двора.
– В чем она выражается? – спросил Степа.
