— Вот и все, Александра Николаевна, — сказал Веденин, вернувшись в купе. — Вот и все. И все впереди!
Семь дней мчался поезд, и каждый следующий день был светлее, белее, просторнее.
Снег начался за Москвой, но сначала лишь напоминанием о близкой зиме. Он лишь слегка прикрывал поля и опушки — в самих же лесах сохранялась бесснежная осень. Когда же позади осталась Волга и поезд вырвался на предуральские просторы, наступила беспредельно белая, сверкающая на солнце зима.
Эти семь дней для Веденина были заслуженным отдыхом. Он ничего не делал, ничем не занимался — вернее, делал то же, занимался тем же, что и остальные пассажиры.
Выходил на станциях, закупал всякую снедь, оглядывался, не уходит ли поезд, при первом же свистке торопился назад, успокоенно узнавал, что есть еще время, и тогда, прогуливаясь перед вагоном, стучал в окно купе.
Александра приподымалась, с улыбкой смотрела на весело жестикулирующего Веденина. Когда он возвращался, принося с собой струю холодного воздуха, — пили чай. Несколько раз за день пили чай. Потом Веденин перестилал Александре постель (он все еще относился к ней как к больной). Затем отправлялся к соседям, где с утра до ночи перекидывались в карты. Потом начинались вечерние разговоры, обычные среди людей, которых сближает долгий путь. Проснувшись утром, Веденин не мог припомнить, что видел во сне. Но это был глубокий, освежающий сон.
А поезд, миновав предуральские просторы, пересек крутую трассу уральского хребта. Теперь мимо поезда бежали плотные хвойные массивы, стремительные реки, пробивающие ледяную толщу. Поезд бежал над крутыми обрывами и под угрюмо нависшими скалами, прорезал мрак туннелей, снова вырывался в снежный сверкающий день.
С удивительной рельефностью освещало солнце землю. С удивительной щедростью менялись пейзажи. И с удивительной силой за всем окружающем сказывалась рука человека — неутомимого строителя. Часами можно было стоять у окна, и это окно, продымленное паровозной гарью, становилось рассказчиком, прославляющим человеческий труд.
До Москвы в одном купе с Ведениным и Александрой ехали озабоченные хозяйственники. Шурша многолистными отчетами и сметами, они, как видно, готовились к серьезным сражениям в своих трестах. Хозяйственники внушали полное уважение, но не отвечали приподнятому настроению Веденина.
Зато в Москве на освободившиеся места явилась другая — очень юная, очень разговорчивая пара. Оба только что окончили один и тот же вуз, поженились сразу же после защиты диплома и теперь направлялись работать в одно и то же место, по путевкам одного и того же наркомата.
Эта юная пара напомнила Веденину и Зою с Сергеем, и Ольгу с Семеном. Наклонился к Александре и шепнул:
— Всюду нас сопровождает молодость!
В Москве поезд стоял около часа. Веденин вышел из вагона и сразу столкнулся с Иваковым.
— Геннадий Васильевич?
— Так точно. Пришел проводить вас в дальнейший путь.
— Но откуда узнали?
— Прошу не забывать, что мы родственники, — внушительно сдвинул Иваков брови. — Нина Павловна изволила позвонить вчера вечером. Сообщила, что вы уже в пути. И напомнить просила, что шерстяные носки уложены с правой стороны, в самой глубине чемодана... Ну, а теперь разрешите поздравить. Знаю, что закончили картину!
Они продолжали разговаривать, то и дело прижимаясь к вагону. Шла посадка, сновали носильщики, катились багажные тележки, а над перроном колыхалось широкое полотнище: «Добро пожаловать, товарищи стахановцы!»
При виде этого полотнища Веденин снова вспомнил Ольгу. Где она сейчас?.. Иваков тоже посмотрел на полотнище:
— Если не забыли, при последней московской встрече зашел у нас, Константин Петрович, разговор о Гитлере, о фашизме, бряцающем оружием... Всего полгода прошло. А сегодня весь мир знает имя простого шахтера Стаханова... Быть может, вас удивит, что я сталкиваю два имени... Гитлер и Стаханов... Нет, не я — сама жизнь их сталкивает... Стаханов бьет своим молотком по Гитлеру. Бьет по его подлому лагерю. Помяните слово, и не так еще будет бить!
Кинув суровый взгляд, Иваков прочитал, при каждом слове взмахивая рукой:
— Добро пожаловать, товарищи стахановцы!
Затем вместе с Ведениным прошел в купе, познакомился с Александрой, учинил юной паре строгий допрос: какой окончили вуз, по какой специальности, где проходили практику?
— Так! Надеюсь, не осрамите своих учителей... И не хныкать. Первое время, возможно, трудно придется. Но не хныкать!
Юная пара присмирела под взглядами Ивакова. Но вскоре поезд тронулся, устремился вперед, и снова в купе зазвенели молодые голоса. И все этой паре казалось предназначенным специально для нее — и бег курьерского поезда, и краса заснеженных лесов, и отвесность горных круч...
— А ведь так и есть! — подумал Веденин. — Все для них, для молодых!
Когда же узнали, что Веденин — художник и что он — Веденин, раздалось множество восклицаний. Как же, они бывали в музеях, видели его картины, им очень нравятся эти картины...
С этого часа они то и дело стали звать Веденина:
— Смотрите, Константин Петрович, какие высоченные лиственницы! Посмотрите, какой большущий завод!..
