Но это ни в коем случае не личные извращенные предпочтения режиссера, как полагают многие простецы.
«Почему всегда, когда я кушаю, ты говоришь про дерьмо?»
Бабабанов сам совершенно очевидным образом страдал от «чернушности» своего творчества. Но отрешиться от нее не мог — потому что для художника истина всегда важнее собственной боли.
Не говоря уж о том, что именно на такой треш имелся в те годы мощный социальный заказ от сограждан, самая активная часть жизни которых пришлась на 80–90 годы XX века. Когда-нибудь историки объединят время конца СССР и начала новой России в общий период смуты и станут скрупулезно разбирать ее исторические, этнологические и социальные механизмы. Но и им, и далеким от исторической науки людям будет очень трудно поставить себя на место наших современников, осознать, что переход из одного типа общества в другой — не только перестройка социума, но и перелом человеческой личности.
Может быть, им поможет искусство. В том числе и фильмы Балабанова, как нам помогают понять внутреннюю трагедию людей начала XX века тексты Алексея Толстого, Михаила Булгакова, Ивана Бунина. Ведь именно благодаря им мы осознаем, что радикальная смена правил социальной игры, изменение «цвета времени» — травмирующее душу событие, способное многих свести с ума. Что в начале и XX, и XXI веков происходило в массовом порядке.
«Что ж такое, были же люди как люди, и вдруг все сразу стали кретины. Парадокс».
Сошли-то сошли, но не все сгинули в психушках — иные кровавые безумцы 90-х, сменив аляповатые рубашки и кожаные жилетки на дизайнерские костюмы, вполне себе остались на плаву и сегодня активно «решают дела». Уже, конечно, не при помощи пули в лоб (хотя и так могут), но методами не менее действенными. И не менее безумными.
«А то, что уже не стреляют. Щас по-другому бизнес делают».
Ощущение потаенного безумия и хаоса под внешне спокойным течением жизни объединяет представителей балабановского поколения. Но он-то был гений, он не ощущал это смутно, тут же отправляя это неприятное чувство на дно сознания. Нет — он все видел ясно, имея при этом возможность воплотить — и воплощая — свое видение в зримые и яркие образы.
Настолько зримые и яркие, что они намертво вплелись в культурное пространство, ушли в народ, стали мемами. И проявляются в реальности.
«Вы мне, гады, еще за Севастополь ответите!»
Кто считает, что не ответили? Правда, еще не в полной мере…
«Скоро всей вашей Америке — кирдык».
Кто-то еще не видит, что постепенно подходит?
«На войне не надо думать. Думать надо до войны. А на войне нужно выживать. А чтобы выживать — надо убивать».
Уже знаем — слишком хорошо. И, не дай Бог, узнаем еще лучше.
«Русские на войне своих не бросают».
Вроде бы, в последнее время стараются. Во всяком случае, есть положительные примеры.
«Вот скажи мне, американец, в чем сила? Разве в деньгах?.. Я вот думаю, что сила в правде».
Кто-то этого еще не понял?..
Во всяком случае, для самого режиссера последнее было аксиомой. Но чтобы добыть эту правду, а потом показать ее людям, ему пришлось обнажать и обжигать душу. Жестоко и многократно. Иначе работать он не умел.
— Для меня отражение всегда сильнее луча, а Балабанов никогда не шел по этой формуле — он шел по прямой, по лучу, — говорил про него Никита Михалков.
Это перекликается со строчками Высоцкого:
Да. И сердца…
Но такая жертва никогда не бесплодна. «Треш и угар» Балабанова на самом деле — культурологическая прививка от общественного лицемерия и извращенной двусмысленности. Поглядев в черное балабановское зеркало и увидев свое собственное лицо («оазис ужаса в песчаности тоски», по словам другого проклятого поэта, Шарля Бодлера), человек может стать лучше.
Должен стать лучше.
Потому что людям свойственно меняться.
Искушение «Матильдой»
Когда писалась эта статья, еще не состоялась премьера фильма Алексея Учителя «Матильда», повествующего о романе цесаревича, а потом российского императора Николая Александровича и балерины Матильды Кшесинской. Однако было ясно, что премьера не вызовет большего скандала, чем уже бушевал раньше. Обычные споры вокруг фильма, касающегося одного из узловых периодов отечественной истории, очень быстро перешли чуть ли не в гражданское противостояние. Но почему так случилось?