«Лезвие вошло в живот легко и быстро… Убийца широко раскрыл рот и гулко взвыл:
— У-у-ы!
— Засосало под ложечкой? — спросил Алекс, выдергивая нож и толкая противника в грудь».
Нет, я не против чёрного юмора и треша, но делать это надо с великим чувством меры. Которого у автора, похоже, нет.
Алекс благополучно выполняет задание в Токио, оставляя за собой несколько трупов и перевербовывая главного супостата, и вновь растворяется в неизвестности, как все его коллеги — бойцы невидимого фронта.
«Пусть каждый из них может сгинуть, не признанный Родиной, если провалится. Зато будут жить другие».
Да ладно, не надо тут норм советской морали, ГГ им чужд. Просто автору захотелось написать непритязательный «крутой боевичок», а тут конкурс подвернулся. Понимаю и не осуждаю.
Но написано не очень. Особенно ненатурально выведен китаец. Не разговаривают так они, и не думают так. Автор, похоже, читал триллеры Ластбадера, но тот, в отличие от него, изображал психологию восточного человека не топорно.
Девушка учит детей в «двадцать восьмой средней школе имени Иосифа Сталина». Юноша… нет, он не воспитатель в детсаду имени Лаврентия Берии, он простой инженер на производстве, изготовляющем зеркала. «Пускаю солнечных зайчиков», — как говорит он девушке. Та несколько разочарована приземлённостью профессии. А зря… Но спойлерить не буду. Скажу только, что объяснение в любви, на которое ГГ решался в муках на всём протяжении рассказа, произошло в момент его профессионального триумфа.
Забавны неосоветские реалии: в провинциальном российском городе стоит памятник Тома Санкаре, революционеру из Буркина-Фасо. Почему? А так просто — человек был хороший, прогрессивный… Ретрофутуризм представлен внезапно вошедшими в моду «авоськами». Кто не помнит, это такие капроновые сетчатые сумки, которые граждане СССР-1 всегда носили при себе на случай, если где «выбросят дефицит». Они были некрасивыми, жутко неудобными и сразу же вышли из употребления, когда появились пластиковые пакеты. Так что восторги героини по поводу модной «авоськи» довольно смешны.
Формально рассказ для молодёжи, но заинтересует он, скорее, пожилых дам. Написано весьма средне.
Рассказ выбивается из сборника мрачным колоритом и некоторыми явно не советскими настроениями. Гуманитарный лагерь для беженцев в Африке, опекаемый СССР. Туда приезжает в качестве волонтёра молодой советский учёный, одержимый изобретённой им методикой обучения языкам с помощью воздействия на психику неким устройством. Ему, вообще-то, нужны подопытные кролики, и он это не скрывает. Как и презрения к аборигенам-африканцам: «Нахер пойди, обезьяна», — это он своей чернокожей спутнице. Она для него «мартышка с очками», низшее существо для экспериментов.
Похоже, автор с ним солидарен, потому как африканцы выведены тёмными и жестокими дикарями. Зачем же ГГ самоотверженно, рискуя жизнью при кровавом нападении на лагерь неких злодеев, внедряет своё изобретение? Отвечает он столь же откровенно:
«Хотел бы я сказать, что из любви к человечеству, но ты — персона еще менее романтичная, чем доктор Кузнецов. Поэтому ответ прост: я чесал свое ЧСВ».
«Думаю, что это был бы отличный повод для гордости. Представь: благодаря мне в мире могло стать чуть больше правильных людей. Одна большая кнопка, которая бескровно исправит все. Простой советский студент, переписавший мир. И державе хорошо, и мне — приятно».
Кажется, это и есть суть социализма: нажать на «большую красную кнопку», чтобы счастье было всем и задаром. И кто не спрятался, мы не виноваты.
С литературной точки зрения текст неплох, но читать его неприятно.
Все будет блюз
В издательстве «Геликон Плюс» вышла книга избранной прозы Дмитрия Каралиса «Чикагский блюз».
У них замечательные пупки — у Жоры и Сережи, братьев-близнецов, советских научных работников. Такие узлы врачи-акушеры делают лишь в Кронштадтском роддоме — по велению самого Петра Первого. По этим выпуклым, как пуговицы, пупкам определяют друг друга настоящие кронштадтцы. Какие роскошные пупы! Они заставляют вспомнить и то, что пуп есть центр круга, в который Леонардо вписал своего человека-пентаграмму, и сияние вокруг пупа у медитирующих архатов. Эти почтенные шрамы, удостоверяющие принадлежность особи к классу млекопитающих, стали темой одного из рассказов повествования «Чикагский блюз» — основного произведения сборника. Хотя пупы в нем отнюдь не самое главное.