Здесь никто никому не нужен, здесь сжигают жизнь. Своего рода мученичество, распинаться, сердце открывая, перед теми, для кого ты с твоей душой бессмертной — шут.
- Убеги со мною, Радушка. Куда угодно. Навсегда. Все мы здесь пленники. Убеги, а? У цыган это просто.
- Не-а, — гортанно ворковала цыганка. — Подари мне рубль? На счастье?
Со злостью мужчина выхватил из кармана несколько монет и швырнул на стол так, что они зазвенели и раскатились.
Вдруг Григорий увидел в сумрачном углу зала икону. Грустно и кротко взирала Богоматерь в поблекших ризах. Заметил, что икона выщерблена — не нож ли кинули, балуясь, господа жандармы? Потемнел лик, и оттого Мария казалась заплаканной.
Липкий стыд проник в душу. Григорий вышел из ресторана молча, стремительно, ни с кем не простясь. Товарищи сочтут за пьяную выходку. Пускай.
Он шел, не разбирая дороги, провожаемый пьяным гиканьем. Мерцающий огнями кабак виделся ему большим бессмысленным кораблем, давшим течь, накренившимся и идущим ко дну. А впереди из тумана скалились фонари, жуткие, как звериные морды.
Григорий подчас чувствовал на себе людскую ненависть так же пронзительно, как чувствуют прицел, когда убийца в трех шагах.
Пройти не уставая он мог много верст. Не заметил, как вышел на окраину. Метель улеглась, и тихая, дивная ночь уже переломилась к рассвету. Только снег скрипел под быстрыми шагами.
Эта дорога привела нечаянно к маленькой, ладной деревянной церкви за низенькой оградой. Скромная дальняя церквушка была Григорию милей, чем величавые громоздкие соборы. В его родном Покровском долгое время за церковь правила простая изба: крест на крыше кое-как сколотили, иконы принесли жители, какая у кого дома была, от бабки и прабабки. Потом собрались, поставили настоящую церковь, чин по чину. А ту избу снесли, сломали. Нельзя так. Всё равно что родного предать. Надолго Григорий затаил эту боль, ходил иногда потихоньку к пепелищу. А потом вовсе ушел из села.
Церковь была заперта. Григорий опустился на колени у двери, неприкаянный.
- Господи, смилуйся, — зашептал горячо и неразборчиво. — Смилуйся над моей судьбой, прости грехи мои черные. Спаси Россию, отведи меч гнева Твоего… Спаси, Отче, помилуй ангела Твоего — Алексея.
Так искренне молиться он мог и смел только наедине с Богом, не прилюдно.
Алая заря упала на снега.
Константин Нилов, контр-адмирал Царской гвардии, был двенадцатью годами старше Николая Александровича. Казалось на первый взгляд, что этот человек каждой жилкой, каждым нервом предан Империи; и то была правда. Только стержнем его преданности было честолюбие. Еще целую эпоху назад, — тоненьким светлоглазым кадетом в царствование Александра, — он клялся себе достичь в жизни наивысшей возможной вершины. Наделен он был волей и трудолюбием недюжинным.
Сейчас Константин устал, подкрадывалась старость, и усталость эта тяжелой тенью легла уже на облик и характер.
Григория Нилов не любил и не скрывал этого. Впрочем, при редких встречах бывал холодно-вежлив. Вот и сейчас, повстречавшись нечаянно на широкой парадной лестнице дворца, поздоровался и не преминул подпустить ехидцы:
- На аудиенцию?
Григорий смотрел долгим странным взглядом, как будто сквозь:
- Ты крест-то спрячь. Бога напоказ не носят.
Нилов невольно взялся рукою за золотой, тонкой работы крестик, который в самом деле носил поверх мундира.
- Подарок Государя, — ответил с некоторым вызовом.
- Тем более… Политика — коварное дело, трясина. Затянет. Вроде бы хочешь осторожно, по краешку пройти, ан нет. Затянет.
- Так чего ж ты здесь ищешь? — усмехнулся адмирал.
- Правды.
- Брось, не найдешь. Какая она такая, правда? Я ее за свою жизнь не видал. А потом и искать перестал. А во дворцах ей тем более не место.
Такая древняя, величавая тишина колдовала здесь, что не только часовня скита, а сам лес казался храмом нерукотворным. Молчаливую молитву несли к небу сосны и отражались, выписанные на эмали озера, точно на гладкой вогнутой чаше. От воды тянуло вкрадчивым знобким холодом. Покойно лежало озеро Октай, будто не было в нем дна, а только отраженные лес и небо. Не здесь ли затонул город в час нашествия басурман? Легенда живет, а примет не сыщешь. Молчит озеро, не колышется, хранит свои тайны.
Колокол звонил и светло и печально, и требовательно, будоражил в душе потаенную струнку. Плавный, чистый звон достигал озера и рвался к небесам.
Деревянная часовня и несколько чинных послушнических домиков. Кажется, будто здесь маленькое царство, и бесконечно далеки огромные города с их склоками, сварами, ложью поганой.
А в храме теплились свечи, звучал канон.
Странник вошел робко, будто пытаясь смирить свою полудикую силу, неуместную здесь.
Церковь невелика, десять шагов от порога до алтаря. Молодая послушница, подошедшая зажечь свечу, вскинулась, как пугливый зверек, вышедший из чащобы. Горячим воском ожгла дрожащие пальцы, и уроненная свеча погасла на лету.