Она никого не могла подпустить сейчас, никому не могла отдать ни мгновения последней, прощальной ночи. Если бы сумела его живого так вот оградить, заслонить собою от злобы… Любовь ее, жизнь ее, его многие отнимали, в последние дни она всё просила остаться, не видеться ни с кем вовсе, а то и убежать вместе отшельниками в лесную глушь, то была не ревность, а материнский инстинкт — защитить, уберечь… Мир подлый отнимал ее любовь и отнял теперь вот насовсем…
Но сейчас бросилась к Государыне, как к матери, чувствуя в ней родную и сострадающую душу, и повторяла с плачем, как будто кто-то мог знать ответ:
- Почему так, почему смерть сильней оказалась…
- Девочка моя бедная… — Александра жалела ее, как жалела своих дочерей. — Поверь мне, смерть не навеки… Вы встретитесь, когда эта жизнь закончится, вы отыщете друг друга и будете вместе навечно. Бывает любовь, которая сильнее смерти… Любовь настоящая в бессмертие ведет нас.
Невыносимо долгой была эта ночь — и непоправимо быстро прошла. Утром Государыня пришла с двоими офицерами, похороны были почти тайные, чтобы не поднимать в народе ненужной смуты… Тяжело выходя из церкви, Калинушка пошатнулась, платок у нее сполз и на плечи упала совершенно седая коса — за одну эту ночь побелевшая. Столкнувшийся с нею офицер отшатнулся.
В пустых комнатах зыбким эхом отзывалось каждое слово. И от пустоты этой, от тягостного вида разоренного очага сердце переполнялось тоской и болью. Пусть это была и не самая большая утрата. Жаркий ветер залетел в открытое окно, поиграл в углу какой-то оброненной бечевкой, принес запах теплой прощальной листвы из Царскосельского парка.
— Лучше бы скорей ехать, — говорила Александра. — Ожидание больше изматывает.
Слезы подступали к глазам, но сдерживалась, стыдилась их, как недозволенной слабости. Признаться, она не плакала при людях с того дня, как осиротела.
Старшие в тот день как-то избегали девочки, не зная, как говорить с нею, и шестилетняя Алиса, не увидев мамы в комнате, где она болела, принялась сама искать ее. Она обежала старый сад, выбегала даже на дорогу и смотрела вдаль, пришла на кухню и начала спрашивать кухарку, но старая женщина ничего не ответила. А потом маленькая принцесса зашла в гулкую прохладу гостиной и увидела гроб. И солнце померкло.
В тот же день строгая царственная grandmamma объяснила ей, что будущей королеве негоже плакать прилюдно, что бы ни было.
А теперь Аликс постигала эту науку сама. Лучше не показывать слез своих тем, кто нуждается в твоей поддержке и заботе, кто ждет от тебя силы и утешенья, а не слабости.
На пруду искрилась рябь. Белые лебеди подплывали совсем близко к берегу. Анастасия крошила хлеб и бросала птицам. Мария сидела рядом с сестрой, зябко сжавшись, будто ее знобило от озерной сырой прохлады. В воздухе тучей стояла мошкара. Заходящее солнце краешком уже зачерпнуло озеро, кажущееся теперь черным. И вместе с солнцем умирало их последнее царскосельское лето.
- Как думаешь, — спрашивала младшая с надеждой, но в голосе ее сквозили мольба и отчаяние, — мы вернемся домой? Правда же, вернемся?
Мария молча покачала головой.
Когда Настенька задумывалась или огорчалась, у нее между бровей обозначалась крохотная вертикальная складочка. Материнская.
- Ты не должна так хмуриться, маленькая, а то у тебя рано будут морщинки, а ты ведь такая красивая, — ласково заметила Мария.
- А знаешь, милая, знаешь, о чем я сегодня с утра думала? — теребила Анастасия сестру. — Мне кажется, что нельзя умереть, совсем умереть. Остаемся ведь, да?
- Умершие становятся ангелами, — ответила Мария. — Мама всегда так говорит. Становятся ангелами и оберегают своих родных.
- А мне так хочется на земле жить всегда. Не хочу ангелом. Мне кажется, Мари, милая, что я никогда не умру. Никогда! Никогда!
Щеки юной девушки разгорелись тревожным румянцем, отросшая после болезни короткая коса расплелась, и она казалась младше своих лет.
- Охота тебе сегодня о смерти говорить. Без того грустно.
Керенский вошел в пустой, тоскливый дворец на рассвете — дать наконец сигнал к отъезду. Бессонная ночь с несколькими ложными тревогами измучила всех, точно ночь у постели умирающего, и когда за окнами затеплилась, заплескалась синева, не оставалось уже ни сил, ни надежд. Должен бы торжествовать, идти хозяйской поступью. Да вот не получалось. Это был нестарый, суровый и сдержанный человек, без эмоций, как будто душу ему давно ампутировали. Что-то дало ему совесть выдержать горький, укоризненный взгляд свергнутого Государя и сказать на прощание:
- До свидания, Ваше Величество. Я придерживаюсь пока старого титула…
Уходили на рассвете, и по-библейски никто не смел оглянуться на покидаемый дворец, который через несколько дней будет разорен и разграблен.
Джой, молодой спаниель, метался тоскливо и испуганно — животные всегда чувствуют беду своих хозяев; скулеж пса в какое-то мгновение перешел в вой, надрывный, протяжный, как на покойника.
Алексей взял собачку на руки.
- Успокойся, Джойка, без тебя тяжко.