Не то страх необъяснимый, не то иное чувство ошеломило девушку. Ведь впервые его видит, а кажется, что всё одиночество его до дна постигла и всю боль на себя взяла, как сестра. Сильный, а сам своей силы таится. Кого-то защитить от бездны может, а себя сам калечит.
Григорий силился молиться, но в душе его который день не утихали смятение и раздор. Как и раньше, шел к обители много верст, но нигде не мог найти успокоения. Нигде не мог уснуть без тревог, клубящихся в лютой темноте. И свое одиночество уж почти полвека тащил, как каторжник кандалы.
Стараясь не смотреть больше на пришлого, Акилина выбежала из церкви. Не помня себя, вернулась в келью и упала ничком перед иконами.
Она ждала его давно. Безотчетно, тайно и верно. Как будто от рождения Богом предназначена была ему.
Григорий расспросил о ней сестер. «Да странная она, Господи прости. Не как мы. Думали даже — бесноватая. А батюшка Макарий говорит — ближе к Богу…»
Григорий не мог понять перемены, совершающейся в нем. Бывают просто кобели, а бывают — кто с отчаянья гуляет, точно с обрыва бросаясь. Оставляет очередной чужой, нелюбимой еще один обрывок своей души, а наутро еще больней и тоскливей. Ненастоящее всё, скука, да холод, да страх.
А теперь иное что-то рождалось. Когда боишься коснуться, боишься спугнуть этот чистый огонь нечаянно, и от людей боишься, чтоб не отняли, не убили.
Отец Макарий был немногословен и с виду суров. Взгляд у него хоть и ласковый, но пристальный, цепкий, даже не по себе иногда: поглядит, и понимаешь, что видит, как на ладони, все твои чувства и помыслы. Он всегда стремился к наибольшему уединению с Богом. Даже в монастыре казалось ему многолюдно, ушел в лесной скит. Сам достраивал часовню, сам трудился в огороде на отвоеванном у диколесья клочке твердой, неподатливой земли.
С теми, кто приходил к нему, батюшка Макарий редко заговаривал первым. Ждал, пока человек сам расскажет, что наболело.
Служба в часовне окончилась, сумрак пологом укрыл скит. Так вышло нынче, что Григорий исповедовался не в церкви — теперь исповеди принимал другой священник, молодой, отец Макарий и раньше-то редко исповедал, — а на дворе, под дикой бузиной, уже набухшей жуткими черновато-алыми гроздьями.
- Может, неправ я, что не захотел остаться в обители. Думал, в миру больше сделать можно, больше Богу послужить… А что сделал. Сжег только жизнь. Нигде не могу найти покоя. И такая клевета меня преследует, будто я уж хуже черта стал. А я совести не предал. Много нагрешил, накуролесил, а совести не предал.
- Не смог бы ты в монастыре, — отвечал отец Макарий ласково, без укоризны. — Сила твоя большая, ни в какие стены вместить нельзя. А мирская схима потрудней будет. Намного трудней. Но тебе по плечу.
Ранний тусклый рассвет просочился в высокое окно кельи. Еще не звонили к заутрене, еще долго ждать. Где-то вдали пронзительно крикнула лесная птица — различил чутким слухом.
Григорий вышел под бледнеющие звезды. До соседнего жилья, где кельи сестер — два шага.
Она почувствовала, вышла навстречу, зябко кутаясь в большой темный платок. Каждый шорох был четко слышен в эту предрассветную пору, каждая хвоинка под ногой.
Вышла и замерла… Не знала, как говорить. И что дальше ждет их, не знала.
- Что полуношничаешь? — тихо спросил Григорий.
Акилина не расслышала, скорее угадала.
- Не спится… Хочу поговорить с тобой.
Он взял ее ладони в свои. И прошел холод, прошла дрожь. Говорили они мало в первые дни. О главном всегда боязно говорить словами и очень трудно. Молчание было понятней и верней слов.
- Придешь еще сюда, в наш скит? Когда ждать тебя?
- Нет. Не приду. Последний раз, знаю. Прости.
Гнев или боль в его словах обожгли девушку, как пламя. Странным был этот человек — то спокойный, как ребенок почти, а то страшно становилось с ним на мгновение.
- Не знаю, как говорить, да скажу. Родной ты мне… Точно всю жизнь тебя ждала. Преданной тебе буду. Не гони меня только.
- Я старый, милая, — горько усмехнулся Григорий. — Старый и усталый.
- Неправда. Ты никогда старым не будешь, — вскрикнула она запальчиво.
- Я уйду, когда рассветет.
- Прошу тебя, побудь еще день. Только один день, — умоляла Акилина. — Совсем немножко времени дай мне, чтобы решить… Чтобы решиться. Хоть до вечера побудь. Сегодня праздник большой, Троица.
Еще с прошлого дня часовня и все кельи были устланы пьянящими душистыми травами. Троица.
Разгоралась заря светлого дня, а двоим, прикоснувшимся к таинству, целый лес был празднично убранным храмом, с душицей и мятой, и горечью полыни, и богородской травою.
Батюшка Макарий с утра ушел в деревню. Верно, нарочно: не хотел ей ни препятствовать, ни пособничать в ее решении, которое принять должна только сама. С Божьей помощью. А может, и против воли Божьей — кому судить; только на небесах знают, как поступить правильно.
Акилина почти два года прожила в скиту послушницей, а на будущей неделе ждал ее постриг в монахини. Как уйти теперь? Боялась греха перед Господом. Да разве грешна любовь? Светлая, Богом данная, разве в ней — скверна?..
