Сонный город всполошил мой колокол, И прокляли люди звонаря. Но согрела жизнь мою недолгую Божия пречистая заря. Голос мой стреноженный, повязанный, Боже, узы страха разреши — Сколько мною истины не сказано И сгорело в пламени души. Музыка моя, нам нужен колокол, Как слепому нужен поводырь. Как молитвой, звоном чистым, вольным Озарился белый монастырь. Чтобы спать не мешал я людям, Перережьте слабое горло, Перережьте под куполом храма Жилы моего колокола. Сонный город всполошил мой колокол, И прокляли люди звонаря. Но согрела жизнь мою недолгую Божия пречистая заря.<p>ИКОНОПИСЦЫ</p>
Памяти Вадима Николаевича Михайлова
<p>Андрей Рублев. «Троица»</p> То ли в охре ладони, а то ли в крови… Я пишу Божий лик первозданной Любви. Кровит вполнеба лихая заря Над пожарищем монастыря. Птичьи крики да краски на белой стене. Тихой поступью ангел подходит ко мне И легко направляет горячую, нервную кисть — На иконе пресветлые очи вполнеба зажглись. Там, где огненный зверь Проплясал, пожиная беду, Ты поверь — Новый храм на века возведут. Заживут понемногу Наши раны и раны сожженной земли, И Любовь освятит ясный лик Неубитого Бога. То ли в охре ладони, а то ли в крови… Я пишу Божий лик первозданной Любви.<p>Прохор с Городца</p> У мальчонки синеглазого голос ломкий, Неокрепшие руки в ссадинах-ранках. Он бродил по городам с полинялой котомкой, Улыбался людям светло и жалко. И ревели площади: эй, дурачина! А жалостливые бабы совали краюху. И кричала в глазах его боль-кручина, И сияла милость небесного Духа. На груди медный крестик — от пота зелен, А в котомке нищей — кисти да краски. Он боялся городов с их злобным весельем. Он хотел рассказать людям, что такое счастье. А когда жил на небе глазастый месяц, Уходил он в рощу, где кровили рябины, Доставал тайком холсты-мешковины, Чтобы воссиял на них Лик небесный. И была на мальчонку как на зверя травля. А он жить хотел, смиренный и дерзкий. А потом позвали в храм семиглавый, С мастерами писать бессмертные фрески. Он прослави тех, кто делился с ним крохой. Он не проклял тех, кто бросал камнями. Тот малец неприкаянный звался Прохор, Это имя летопись хранит, как знамя.<p>Феофан Грек</p>
