То есть Церковь, допускающая такие методы, берет на себя и ответственность за их последствия. Что же касается насильственного крещения иудеев (да и носителей любого другого неправославного мировоззрения, если только они в нем тверды), то тут вступают в силу и еще два фактора, о которых говорит прп. Максим и которые делают такое насильственное крещение втройне опасным. Поэтому, хотя в церковном учении и Предании действительно нет категорического (то есть канонического или догматического) запрета на насилие в области свободы вероисповедания, но в лице таких святых отцов, как прп. Максим, Церковь предупреждает, что насилие в этой сфере может привести к катастрофическим последствиям.
Свобода вероисповедания не является для церковной традиции безусловной и абсолютной ценностью (здесь можно согласиться с В. М. Лурье), но попрание этой свободы, как учит прп. Максим, — это великий риск, и цена его — опасность осквернения церковных таинств, а во многих случаях еще и опасность озлобления против христианства и христианского государства, а также опасность апостасии. Что не раз и подтверждалось в истории.
Настоящим изданием, посвященным ключевым аспектам наследия преподобного Максима Исповедника, мы открываем серию «Византийская философия». После трудов В. Татакиса,[1682] Г. Вольфсона[1683], Г. Подскальского[1684], Л. Бенакиса[1685] Г. Каприева[1686] и целого ряда других работ[1687], значение византийской философии как особой предметной области, не сводимой ни к позднеан- тичной, ни тем более к средневековой, трудно оспорить. Однако вопрос о том, в чем именно состоит специфика этой области, остается открытым. Прояснению его призвана способствовать настоящая серия. Мы приглашаем к сотрудничеству в работе над ней патрологов, философов, филологов и других специалистов, занимающихся анализом догматического, экзегетического и политического мышления византийцев.
Византийская философия одновременно и шире, и уже того, чем обычно занимается патристика. Есть «наша философия» , как ее понимали христиане с первых веков, и она включает не только святоотеческую письменность, относящуюся к практике, естественному созерцанию и «мистическому» богословию, но и некий подвижнический (экстремальный) образ жизни, в чем преемствует пониманию философии (в ее отличии от «софистики»), внедренному в античное сознание уже киниками и стоиками[1688].
С другой стороны, есть совокупность традиционных академических вопросов (традиционных уже для античной, а затем и для схоластической и новоевропейской философии), которые так или иначе рассматривались и святыми отцами. Эти аспекты святоотеческого наследия могут изучаться, и уже широко изучаются.
Нам представляется, что сама по себе каждая из этих точек зрения упускает нечто важное в византийской мысли. Первая, замыкая святоотеческое наследие в себе, делает его непроницаемым для секулярного дискурса и изымает из общей истории развития послеантичной философии. Вторая, не учитывая специфику исследуемых текстов, рискует представить их неадекватно, вырвав из того экзистенциального контекста, в котором они создавались.
Оба подхода должны сочетаться. В соответствии с этим мы составили настоящий том из двух частей. В первой христологическая полемика преподобного Максима Исповедника с моноэнергизмом и монофелитством рассматривается в контексте его жизненного пути и подвига, о которых свидетельствуют, в частности, публикуемые нами переводы диспутов преподобного Максима с его обвинителями во время судебных процессов над ним и пребывания его в ссылке, а также свидетельства о последних днях преподобного и его учеников. Включение этих материалов оправдано тем, что святоотеческая философия, которой посвящен настоящий том, — это не только (и не столько) приложение философского аппарата к богооткровенным истинам, сколько неразрывное сочетание мышления о «вещах Божественных и человеческих» с жизнью, которая для святых есть умирание для мира и переселение к Богу.
Вторая часть содержит греческий текст и перевод одного из важнейших богословско — философских трактатов преподобного Максима — 7–й главы