Что касается устройства мира духовного, то св. Григорий Богослов, подобно многим другим церковным учителям, признает между Ангелами различные чины, насчитывая в одном месте их девять,[1136] но нигде не говорит, чем именно они отличаются один от другого, считая внутренние отношения мира духовного недоступными для человеческого знания.
В чем же состоит деятельность духов? Они, по словам св. Григория, служат Божественной воле; сильные как по своей естественной, так и по приобретенной ими крепости, они все обходят, всем и везде с готовностью предстают по усердию служения и по легкости природы. Каждый из духов, по мнению Богослова, получил себе одну какую-либо часть вселенной или приставлен к чему-либо одному в мире, как все это известно премудрому Устроителю и Распределителю; каждому из них дана особая власть от Царя – иметь под надзором людей, города и целые народы; по воле Творца, они «все ведут к одной цели, также песнословят величие Божие и созерцают вечную славу».[1137] Вообще ангелы представляются у св. Григория существами, посредствующими между Богом и людьми: служа Богу, они в то же время служат и людям, помогая им в нравственном совершенствовании и достижении вечного блаженства. Они, по словам Богослова, содействуют нам в усовершенствовании [1138] и просвещают нас, как сами еще в большей степени просвещаются от Божества.[1139]
Такова природа и деятельность высших духов, по изображению св. Григория Богослова. Как первое и высшее творение Божие, они обладают всеми возможными совершенствами, но не в субстанциальном, т. е. самобытном, безусловном и неизменном смысле. В таком понятии о духах сама собой заключается идея возможности к тем или другим изменениям в мире духовном. Созданным не безусловно совершенными, притом совершенно свободными, ибо существа духовные и высшие немыслимы без свободы, – духам представлялась возможность как к совершенствованию, так и к падению. В существах, находящихся на такой высокой степени совершенства и в таком близком общении с Богом, конечно, нелегко представить себе факт падения. Тем не менее факт этот засвидетельствован словом Божиим, и если Оригену, искавшему всему оснований, в объяснении этого факта казалось необходимым прибегнуть к предположению возможности «охлаждения духов в любви к Богу и пресыщения безмерным небесным блаженством»,[1140] то св. Григорий Богослов совершенно успокаивался на сознании, что неизменно лишь одно естество Божие,[1141] и в этом случае вполне довольствовался простым библейским повествованием о гордости и превозношении одного из высших светлых духов, послуживших причиной его падения и лишения первоначального блаженства. «Зависть, – рассуждает Богослов в одном своем „Слове“, – омрачила и денницу, падшего вследствие гордости; будучи божественным, он не утерпел, чтобы не признать себя Богом».[1142] Несмотря на то, что «Слово, – как говорит святой отец, – нарочито удалило от Троицы все, окружающее престол света, чтобы тварь, приближаясь к Богу, не пожелала равной с Ним славы и не погналась за светом и славой, – самый первый светоносец, отличенный особенной славой, занесся слишком высоко: он возмечтал о царской чести великого Бога. Через это он потерял свою светлость, с бесчестием ниспал сюда и, захотев сделаться Богом, весь стал тьмой; при всей легкости своей природы он низринулся до самой земли».[1143] Возмутившись сам против Бога, он в то же время, по учению св. Григория, произвел возмущение и во всем мире подобных ему существ: склонив к измене небесное воинство, он увлек за собой и других многих духов, – «увлек из зависти к богомудрому сонму небесного Царя и из желания царствовать над большим количеством злых».[1144] «С тех пор и явилась во множестве воздушная злоба, демоны и последователи злого царя-человекоубийцы».[1145] Но тот, кто дерзнул произвести возмущение и, превысив свое достоинство, вознес выю против Господа Вседержителя, или, по слову пророка, возмечтал о
