В приведенных местах учение св. Григория о соединении в Иисусе Христе двух естеств выражено еще не так полно и определенно. Гораздо яснее и подробнее оно раскрывается в его полемике с аполлинаризмом. Мы уже видели, в чем состояло учение Аполлинария и чем оно отличалось от церковного учения об образе соединения в Иисусе Христе Божества и человечества.[1237] Здесь же весьма важно обратить внимание только на то, как относился к учению Аполлинария или как понимал его св. Назианзин, так как характер и направление его полемики с Аполлинарием обусловливается его личным взглядом на учение последнего. Одно письмо к Нектарию, епископу Константинопольскому,[1238] и два письма к пресвитеру Кледонию[1239] заключают в себе почти все, что писал св. Григорий против Аполлинария. В каком виде ему представлялось учение епископа Лаодикийского, – об этом дают нам понятие сделанные им в письме к Нектарию выдержки, по словам его, из самого сочинения Аполлинария, заглавия которого, к сожалению, он не обозначил. «В руках у меня, – пишет св. Григорий, – сочинение Аполлинария, содержание которого превосходит всякое еретическое учение. В нем он утверждает, что плоть, принятая единородным Сыном Божиим в деле Домостроительства для обновления нашей природы, воспринята не впоследствии, но что это плотское естество было в Сыне от начала, и в доказательство такой нелепости, ложно толкуя евангельское выражение, Аполлинарий приводит слова: никтоже взыде на небо, токмо сшедый с небесе Сын Человеческий (Ин. 3:13), как будто Он был Сыном Человеческим еще до сошествия на землю и сошел собственною плотию, которую Он имел на небе от вечности и по природе; приводить и еще одно апостольское выражение, вырвав его из связи речи, а именно: вторый человек с небесе (1 Кор. 15:47); потом доказывает, что этот „приходящий свыше человек“ не умеет ума (νοῦς), и что Божество, заступая в Нем место ума, составляет Собою третью часть человеческой природы, так как душа и тело присущи Ему по человечеству, но ума нет, а его заменяет Слово Божие. Но это еще сносно; а что́ всегда невыносимее, – это то, что по мнению Аполлинария, Сам единородный Бог, Судия всех, Начальник жизни и Победитель смерти, смертен, подвергся страданию собственным своим Божеством, и что в тридневной смерти плоти умирало и Божество, и потом воскрешено опять Отцом».[1240] Отрицать справедливость свидетельства св. Григория о том, что у него было в руках сочинение Аполлинария, конечно, нет никакого основания. Но как он отнесся к этому сочинению,– это другой вопрос, и здесь едва ли не вероятно предположение, по которому св. Григорий, при своей особенной ревности к православному учению, в пылу полемики с Аполлинарием сделал из его сочинения некоторые выводы, каких сам Аполлинарий не допускал или, по крайней мере, прямо не выражал и которые стоят в противоречии с некоторыми местами других его сочинений, дошедших до нас хотя в отрывках. Аполлинарию казалось, что православное учение, признавая в Иисусе Христе совершенное Божество и совершенное человечество, необходимо должно допустить двух сынов Божиих – одного Божеского, а другого человеческого, так как тому и другому, т. е. и совершенному Божеству и совершенному человечеству, как существу свободно разумному, должна быть приписана и личность. Поэтому, чтобы сохранить единство лица в Иисусе Христе, он и говорит о Божестве и человечестве, составляющих в своей совокупности одно Лицо Богочеловека в таких выражениях, в которых свойства первого применяются ко второму и, наоборот, свойства последнего приписываются первому. Так он называл плоть Христову «Божественною», а Христа «небесным человеком». Но этим он не хотел утверждать, будто плоть Христова была на небе еще до воплощения Сына Божия, что она сошла с неба вместе с Божеством, а чрез Пресвятую Деву Марию только прошла как чрез канал; напротив, он совершенно ясно учил, что «плоть Искупителя не с неба сошла, а образовалась в утробе Марии, и в Лице Богочеловека она оставалась плотию, а Божество – Божеством». Точно так же применяя свойства человеческой природы к Божественной природе, в силу теснейшего ипостасного их единства в Иисусе Христе, он говорил: «Бог родился, страдал и умер», хотя на самом деле не допускал страдания и смерти Божества. Подобного рода выражения, допускаемые на основании так называемого общения в Иисусе Христе свойств обоих Его естеств, нередко можно встретить и в произведениях православных отцов и даже у самого Григория Богослова, разумеется, только в тех случаях, когда оба естества Богочеловека рассматриваются нераздельно в одной Его Ипостаси. Но как бы то ни было, учение Аполлинария далеко расходилось с православным учением и было еретическим не в одном только отношении; напротив, в силу основного своего принципа, оно заключало в себе целый ряд других заблуждений, которые одинаково подлежали опровержению со стороны православных богословов.
