Ни телевизора, ни газет, ни Интернета. Соня вполне могла бы провести так остаток своей жизни и ни о чем больше не мечтать, если бы душу и разум по-прежнему не терзали мысли о Жене и его новоприобрётенной свиносемейке. То ей мерещилось, что непременно в тот или иной момент свершилось — Женя вернулся домой, а её нет. То она пожирала себя навязчивыми фантазиями их жалкого семейного быта, где о ней, Соне, никто не вспоминает, а записка, оставленная ей специально для Жени на столе в гостиной, медленно, но неотвратимо покрывается пылью.
Эти мысли выливались в невероятно яркие и подробные сны, в которых она, Соня, никем не узнанная и не замеченная, по очереди расправлялась с визжащими подсвинками под боком у клюющей носом Свиноматери. Василий с располосованным опасной бритвой горлом; Миша, разрубленный надвое ржавым топором; Лиза, лишенная девственности тугим жгутом из тонкой, колючей проволоки; Маргарита, утопленная в сточной канаве… И Свиномать с вырванным из утробы, пока еще безымянным свиномладенцем…
Безумный призрачный кураж этих снов расслаблял, успокаивал, вселял ничем не обоснованную надежду, но… совершенно не помогал в творчестве.
Долгое время Соня буксовала. Дело было не в глине — она на самом деле была удивительной! Невероятно пластичная, тёплая, она, словно живая, послушно отзывалась на малейшие прикосновения пальцев, спринцовки или стека. Соня не верила — не желала верить! — собственным глазам, и в ужасе отшатывалась каждый раз, когда глина сама в нужных местах внезапно собиралась морщинками или, наоборот, разглаживалась, словно каким-то фантастическим образом угадывая замысел скульптора.
Проблема была в том, что Соня понятия не имела, кого именно ей лепить. Работая в жанре гиперреализма, она всегда имела под рукой оригинал. Фотография то была или натура — не имело значения, но никогда, даже в детстве, она не работала с воображаемыми образами, и не знала, как это делать, ибо, несмотря на свой бесспорный талант, не обладала и каплей воображения. Единственное, что за всю жизнь ей удалось придумать — это то убежище посреди красной от песчаной бури бесплодной пустыни.
Когда прошла неделя, а на мраморном постаменте по-прежнему не было ничего, кроме «дохлого осьминога», Соня в отчаянье нацарапала на обеденном меню просьбу дать ей какую-нибудь фотографию. Все равно, чью, но в ответ получила лаконичный, отпечатанный на машинке отказ —
Соня бесилась, но понимала причины отказа. Если верить словам Парвиза, её творение каким-то непостижимым образом оживёт и после «проверки» сможет выйти в Мир. Конечно, Земля и так полнится двойниками, и вряд ли кто-то обратит внимание, если вдруг мимо пройдёт некто похожий на Пушкина или Горбачева. Ткнут пальцем, удивятся и через минуту забудут. Но, учитывая исключительную паранойю местных «творцов», трясущихся от одной только мысли, что их делишки обнародуются, Пушкин и Горбачев отменяются. Да и не воссоздаст она их без хорошего фото крупным планом.
А что, если…?
Соня в сотый раз ударила по безликому нечто, что шаляй-валяй мучительно формировалось из тёплой, розовой массы. Послушная авторской руке глина тут же поплыла и через несколько мгновений обрела первоначальные очертания — опостылевшего дохлого осьминога.
Был у неё один образ, который не требовал никаких фотографий, а бережно и чутко хранился в целости и ясности прямо в её голове.
Женя!
За работой вспоминались и первые потуги в этом направлении. Вспомнилась её детская спальня, столик, альбом и акварельные краски. Она рисовала то, что видела вокруг — родителей, соседей, Колю, бабу Зину — а потом громко ревела, когда её творения со скандалом рвались на мелкие клочки и летели в мусорное ведро.
— Ты видел, что она опять нарисовала?! — дрожащим от негодования шёпотом спрашивала мать отца, пока кормила его ужином.
— Как я мог что-то увидеть, если вы тут же уничтожили рисунки? — устало отвечал тот.
Соня, яростно всхлипывающая в это время в подушку, затихла, прижалась ухом к смежной с кухней стене.
— На этот раз она намалевала твою мать… Господи! Я такого страха давно не испытывала. Это был словно… уродливый дьявол! Эти глаза!..
— Может, она и рисовала уродливого дьявола? — отец примирительно хмыкнул, — С чего ты решила, что это мама?
— Если бы ты видел, то не сомневался бы… поразительная детализация…
— Ей всего восемь, милая… Боюсь, это ваша с мамой паранойя после того случая с иголками.
— Она всякие мерзости и до этого рисовала! Просто я не обращала внимания. Да и с возрастом её мастерство… растёт. Рисунки стали более однозначными…
Недоверчивое молчание в ответ.
— Что ты смотришь на меня, как на умалишенную?! Хорошо, чтобы не быть голословной, её следующую мазню я не выброшу, а покажу тебе!