— Хочешь сказать, что…, - Нина задохнулась, стиснув под грудью руки, — Ну, конечно! У неё есть все основания ненавидеть меня и нашу семью, но… Она что? Нашла твоего двойника, обрядила его в этот смокинг и отправила на охоту за моими детьми?
— Нет… Соня не при чем. Ты её не знаешь. Она… она святая.
Нина скривилась. Лично она Женину бывшую не знала, но в сети было много информации о ней и фотографий, которые она с жадностью, втайне от мужа, дотошно изучила.
После этого она почувствовала себя ещё более старой, толстой и никчёмной и долго утешалась тем, что Софья так великолепно выглядит, потому что она на десять лет моложе, и у неё нет пятерых детей. Потому и сияющие цыганские кудри (наверняка нарощенные), и пухлые, как лепестки роз, губы (без сомнения, накачанные), и точёная фигурка (результат массажей и дорогого питания, которые Нина не могла себе позволить ни прежде, ни теперь). И работа у неё — не бей лежачего. Малевать картины и лепить фигурки, в то время, как она — Нина — жена и многодетная мать, положившая собственные здоровье и красоту на семейный жертвенный алтарь! И как-то не могла она допустить, чтобы Софья при всём прочем была бы еще и
— Что ж ты от неё ушел, коли она святая? — мгновенно ощетинившись, ядовито осведомилась она, но тут же прикусила язык. Боялась, что Женя скажет ей правду, которую она и сама прекрасно знала.
— Я уже сто раз объяснял, что мы с ней совершенно разные! Я полюбил
Нина молча смотрела на него. Женя вздохнул и пригладил торчащие в разные стороны патлы. Он совсем не собирался подтолкнуть её к подобным размышлениям.
— Тогда к чему ты клонишь?
— Не знаю, любимая моя… Но что-то в этом есть… Я вчера ездил к ней. В доме свет, машина на месте, но она мне дверь не открыла. Даже к интеркому не подошла. Она говорила, что… у неё мужчина появился. Может, конечно, не хотела конфликта, но…
—
— Я встречался с ней, когда Мишка пропал. Не знал, куда податься, ведь вы меня не пустили, — Женя виновато хмыкнул.
Нина молча засопела. Весть о наличии у Сони мужика её одновременно и успокоила и взбесила. Значит, Женя, помыкавшись, планировал вернуться к ней и жить, как ни в чём не бывало. Но не вышло! Она снова глянула на часы.
— Тебе пора…
— Да.
В прихожей он замешкался, хотел обнять жену, но побоялся, что она его оттолкнет. Сунул в свой походный рюкзак зимнюю куртку, ботинки и несколько трусов, натянул поглубже на глаза помоечную кепку.
— Куда ты теперь?
— Не знаю…, - рассеянно ответил он, приложив ухо к входной двери, вслушиваясь в подъездные звуки, — Да, даже если бы знал, вряд ли сказал… Буду наблюдать за ними. Этот её мужик… Надо его разъяснить…
— Ты думаешь, он наряжается в твой костюм и мстит за то, что ты её бросил?
Женя кивнул.
— Это нелепо. Тот мужик был вылитый ты. Неужели ты думаешь, что в нашем городишке она умудрилась найти твою точную копию?
— Может, просто похож. Может, театральный грим… Но кто-то явно пытается меня подставить!
Он притянул её к себе, жарко зашептал на ухо:
— Я найду их, слышишь? Обязательно найду. И мы заживем, как прежде. Нет! Ещё лучше. Ты веришь мне?
Нина не верила, но кивнула, поливая слезами его грязную куртку. А потом не закрывала дверь, прислушиваясь к его торопливым шагам, пока далеко внизу не хлопнула подъездная дверь.
Два месяца назад
Парвиз открыл дверь, и они оказались в большом, совершенно белом зале, разделенном надвое стеклянной панелью. За стеклом в абсолютной белой пустоте единственным ярким пятном выделялся пестрый мольберт, который, казалось, парил в пустоте.
Перед мольбертом, спиной к ним стоял мужчина. Он рисовал. Больничная пижама с завязками на спине. Тёмные волосы собраны в тяжелый узел, слегка оттягивающий назад затылок.
Соня, тут же позабыв все подозрения и страхи, стремительно шагнула внутрь и коснулась пальцами стела.
— Он нас не слышит и не видит, — ответил Парвиз на её вопросительный взгляд.
— Это он! Он… рисует.
— Да. Всё время одно и то же. Поначалу было трудно что-то разобрать, так как больше всего его рисунки напоминали потуги испорченной нейросети, но сейчас… Взгляните!
Соня глядела на холст. Там, среди мешанины желтого и серого, напоминающего бурю в пустыне, стояла, несомненно, она сама. С развевающимися на ветру кудрями, напряженным лицом и приоткрытым ртом. Казалось, она вот-вот что-то скажет, для того и разомкнула губы.
Пусть рисунок был корявым, небрежным, лишенным симметрии и гармонии, но в нём сразу чувствовалась рука мастера, будто опытный художник, забавы ради, решил порисовать с завязанными глазами.
— Где он меня видел?
— В том-то и дело, что он вас не видел! Если начистоту, он начал рисовать, когда ещё не видел ничего, кроме этих белых стен. И самого начала рисовал только вас.
— Тогда как…?