Ригель смутился. Это была черная роза со стеблем, усыпанным листьями и шипами, почти такая же, какую он тогда положил в ее школьный шкафчик, а потом чуть не разорвал на части в приступе гнева.
– Это для меня?
–
Ригель склонил голову набок, готовый обидеться. Он уже начал хмуриться, как вдруг произошло нечто совершенно неожиданное: уголки его губ поползли вверх, и впервые он почувствовал, как внутри него рождается что-то искреннее и стихийное. На его лице была не ухмылка, за которой он обычно скрывал боль, нет… В глазах Ники он увидел отражение своей сияющей улыбки.
Ника смотрела на него не дыша. Так проникновенно она еще никогда не смотрела. «Вот бы это длилось вечно», – подумал Ригель.
– Мне нравится, когда ты улыбаешься, – прошептала Ника.
Роза в ее руке дрогнула, и, видя Нику такой, с раскрасневшимися щеками, взволнованную, Ригель почувствовал непреодолимое желание прикоснуться к ней. Он погладил ее по волосам и привлек к себе. Прижал Нику к себе так крепко, что на секунду испугался, что может сделать ей больно.
Боже, ее волосы, ее запах и ее сияющие глаза, которые всегда смотрели на него без страха и с надеждой. Она его звезда.
Пока точильщик требовал попробовать ее манящие губы, Ригель думал, что готов рассказать ей обо всем, что всегда носил в себе, прямо здесь и сейчас. Теперь, когда все муки остались позади.
Рассказал бы, что все время любил ее, с самого детства. И ненавидел ее, потому что, как он думал, она его не замечала и не знала, что такое любовь. И ненавидел себя за это мучительное чувство, от которого было и хорошо и плохо одновременно, потому что распускавшиеся внутри него розы нещадно кололи сердце шипами, такими же, как у этой розы, которую Ника держала сейчас в руке.
Он мог бы прошептать ей на ухо столько всего, мог бы сказать: «Я люблю тебя до безумия». Но вместо этого, запустив руки в ее волосы, он сказал:
– Ты мой Творец Слез.
И Ника, такая милая, маленькая и хрупкая, улыбнулась через слезы, потому что поняла, что` ей сказал Ригель.
Он поцеловал ее, погрузившись губами в ее мягкие сладкие губы.
Ника обхватила его лицо ладонями, и Ригель подумал, что ее руки приносят ему облегчение от боли, источником которой могла быть только она одна.
Ее черная роза и все цветы, которые дарила Ника, напоминали ему о лепестках и шипах, которые навсегда останутся в его душе, потому что они всегда были частью его самого.
В небе сияло июньское солнце. Воздух был теплым и легким.
Двор школы тонул в веселом гомоне школьников и их родственников: сегодня был выпускной.
Бабушки и дедушки гордо обнимали своих внуков, а родители их фотографировали. Мягкая музыка, льющаяся из динамиков, не мешала разговорам.
Это был один из тех дней, которые, наверное, никогда не забываются. Даже в воздухе чувствовалось что-то волшебное, особенное, способное остаться в памяти навсегда.
– Улыбайтесь!
Анна взяла меня за руку, Норман обнял за плечи, а я развернула к камере диплом. Вспышка осветила наши улыбки. Мантия доходила мне до лодыжек, а квадратная шапочка придавала мне вид скорее смешной, чем торжественный.
– Вы очень хорошо получились! – Билли захлопала в ладоши, и золотая кисточка на ее шапочке запрыгала туда-сюда.
– Ты поистине искусный фотограф, – сказал Норман, застенчиво улыбаясь, возможно, потому, что уже сделал много наших снимков.
Билли обрадовалась еще больше.
– А теперь мы должны сфотографироваться все вместе! – сказала она восторженно. – Повешу снимок дома в коридоре, прямо напротив входной двери!
Она подарила нам самую счастливую улыбку, какую я когда-либо у нее видела. Глаза Билли сверкали, как драгоценные камни. Она повернулась и побежала к своим родителям, которые болтали с родителями Мики.
Маму и папу Билли было нетрудно разглядеть в толпе, они напоминали пару разноцветных попугаев: на нем тропическая рубашка, а на ней – огромные серьги, видимо, подаренные каким-то далеким племенем с Амазонки.
