— Привет, вредина, — шепчу ей.
Варя переводит взгляд от дисплея на меня и больно улыбается растрескавшимися бледными губами.
— Лера, — шепчет она мое имя, а я так хочу обнять так ее крепко, чтобы наконец прогнать все тревоги, но надо быть осторожной. Варя, все еще больно. А к её телу подключены провода и трубки, названия которых я даже не знаю. И не хочу знать, всё это скоро будет в прошлом. И Варя будет здорова.
Мы долго говорим, и наш шепот в какой-то момент будит маму. Она не сердится, целует меня, спрашивая о делах.
Я вру. Уже научилась почти профессионально врать о том, что всем хорошо. Но эти дамочки будто видят насквозь, улыбаются, делая вид, что верят мне, и больше не мучают вопросами.
Мама уходит, чтобы набрать в кулере воды, а я аккуратно забираюсь к Варе в постель. Вдыхаю ее запах, смешавшийся с запахом больницы.
— Ты дура, — выдаёт она вердикт.
Моя нежная сестра ругается?
— Знаю, вся в тебя — смеюсь я, а у неё на глазах слезы.
Я знаю, о чем она сейчас будет говорить. Будет ругаться, что я ввязалась в какую-то гадость, но в конце концов, мы обнимемся и согласимся, что в нашей семье все женщины “дуры”. Потому что так поступила бы каждая из нас.
Варя закусывает губы и больше не спорит. Но ей больно. И ее только из-за болезни и слабых анальгетиков. Ей больно в душе.
— Поспи немного, завтра длинный перелет. — прошу ее, прикладывая холодные тонкие ручки к своему лицу.
Варя кивает. Сил долго бодрствовать у нее нет.
— И ты поспи, — шепчет она.
Утром мы просыпаемся от того, что приходит медсестра с остальным подносом и лекарствами. За целый балаган она сначала принимается отчитывать, а потом успокаивается.
Понимает, что скоро мы расстанемся на неопределённый период времени. И хоть никто и не говорит вслух, но все в душе знают, что операция рискованная. Потому скандалить сейчас как-то не по-человечески.
От завтрака Варя отказывается, еда ей совсем не идёт. Мама пытается накормить кашей меня, но и мне сейчас кусок в горло не лезет.
Вся изнервничавшись, жду, когда сюда придут врачи, чтобы забрать Варю и маму на самолёт. И к одиннадцати этот час наступает.
Их забирает целая делегация докторов. А я остаюсь одна в пустой палате. Собираю в звенящей тишине ненужные вещи в дешёвые шуршащие пакеты. А затем на автопилоте, опустошенная выхожу из больницы.
Опустошённая, потому что моё сердце остаётся с мамой и Варей.
Словно оболочка, утратившая душу, я смотрю пустым взглядом в окно автобуса на проезжающие автомобили. Он довозит до метро. Метро до конечной станции. Оттуда пешком до дома.
Сегодня суббота. Обычно выходные — это маленькие праздники. Но мне совсем не весело.
Всякий раз подглядываю на телефон, ожидая, когда от мамы придёт сообщение. “Мы взлетаем” заставляет нервничать еще сильней. А вот от “Мы сели” спустя четыре часа нервоза, я выдыхаю, но лишь наполовину.
Интернета у мамы в Турции нет. Надо ждать, когда она доедет до больницы и позвонит. Там обещали вай-фай.
Вспоминаю, что все-таки нужно поесть, и щелкаю по чайнику. Как же пусто сейчас в квартире.
Телефон звонит.
Забываю обо всем на свете и скорее бегу к столу.
Увы, это не мама. Это Антон.
Господи, а я и забыла про него. И не хотела бы вспоминать ещё долго-долго. Но чёрт возьми! Мне придётся ответить. А затем выслушать целый шквал брани, потому что мне нужно кое-что ему сказать.
— Кирилл меня уволил, Антон.
Кирилл Соколов:
Отпустил ее. Сам.
Правильно сделал. Этот абсурд все равно ни к чему бы не привел. Ни к чему хорошему. Я бы извел и ее и себя.
А так у нас у обоих теперь есть шанс перешагнуть через все. Меня отпустит. Пусть не сразу. Но отпустит.
С такими мыслями я засыпал в пятницу, но совершенно иначе думал в субботу. А в воскресенье вообще сварился в собственном соку.
Взрослый мужик, а собственную голову контролировать не могу.
То ли чувство незаконченного дела, то ли неудовлетворенность результатом не дает выкинуть эту женщину из мыслей.
Все это проклятая привычка, получать все, что хочу. Я ведь лоб себе расшибаю, если что-то идёт не по-моему.
А с Лерой все не по-моему. И это злит.
Нет. Злит не это. Злит то, что она смогла меня зацепить. Прям за жабры. Смогла сделать то, что не могли десятки других самых шикарных женщин.
И чего меня так на ней штырет?
Я идиот. Надо было переспать с ней еще в самом начале, и эта игра сразу бы пришла к финалу.
Но нет, я же девственницей ее посчитал. Пожалел. Решил не трогать, тем более после этих двух гандонов в подворотне.
И она каким-то образом превратилась из объекта, которой я хочу трахнуть, в объект который я решил оберегать. Вот бывает тачка на которой хочешь люто гонять. А другую боишься поцарапать. Вот Лера из первой категории перешла во вторую.
А потом все пошло по пизде.
— Кир, ну Кир, ты здесь или где? — тянет над ухом Маша, присаживается на диван так близко, что чуть ли не на меня. Опять находит несуществующую соринку возле воротника. Сдувает ее, сексуально делая губы трубочкой.
Боже, ей не надоело изгаляться, чтобы привлечь к себе внимание? Можно подумать на мне свет клином сошелся.
