Наверное, я эгоистка.
– Нет, – шепчу я. – Все в порядке.
Я ему расскажу. Но чуть позже. Когда мы узнаем друг друга получше. А чтобы это случилось, нужно как-то сказать о Стасе.
Машина уже останавливается, а смелость куда-то убегает от меня.
Тихо. Соберись. Кидаю взгляд к дому и замечаю, что на кухне горит свет. Мама, что, плачет?
– Прости! Мне пора, – хочу вылететь из машины, но Кирилл ловит и подтягивает к себе. На секунду я вновь теряюсь в его объятиях. Не хочу расставаться, но нужно.
– До завтра? – спрашиваю я, получаю ответ его поцелуем и на подкошенных ногах пытаюсь спешить к дому.
В квартире пахнет корвалолом и горем. Тут же кидаюсь к маме и в голове раненной птицей бьется ужасная мысль.
– С Варей?
– Нет, – качает головой мама. – Я просто устала. Безумно устала.
Крепко обнимаю ее, а она меня. Плачет еще несколько минут, и только потом замечает на мне чужую одежду.
– Разве это твое?
– Нет, мам. Но это не важно, – говорю я, наливая ей стакан воды. – Поверь мне, я ни за что не доставлю тебе проблем.
Поджимает губы и кивает и опять в слезы.
– Мам, что, на самом деле, тебя беспокоит? – пытаюсь понять ее. – Из турецкой клиники звонили? Донор отказался?
– Пока еще нет, – трясет головой. – Но денег мы все равно не сможем собрать.
Вот он привычный мне вкус отчаяния и собственной беспомощности в этом мире. Обнимаю маму, отвожу ее в постель и засыпаю рядом, поглаживая ее волосы.
Утром она старается бодриться и делать вид, что вчерашнего нервного срыва не было, снова заявляет, что мы справимся, и я киваю. Не потому что, что согласна. А потому что, кроме слепой надежды на удачу у нас ничего нет.
Она уходит первой, а чуть позже нужно выходит мне. Заканчиваю с посудой, а точнее с кружками из-под кофе, так как есть нам обоим не хотелось, и только натягиваю обувь, как звонок.
Сначала думаю, соседи. Но звонят, так настырно, что хочется уже не спрашивать кто там, а сразу по лбу дать.
Усмиряю пыл, открываю дверь и пару секунд смотрю, не моргая.
Блондин. Высокий. Смазливый. Надменно смотрит на меня сверху вниз.
– Ты Лера Звягина? – звучит голос, который я с трудом, но все-таки узнаю. И лицо теперь узнаю. Я видела его в клубе в вип-чилуате, когда он обсуждал “придурь” (с его слов) собственного дедушки и желала тому скорой кончины.
От меня ему что надо? И откуда он знает мое имя?
– А вы кто? – ошарашенно спрашиваю я.
– Антон Соколов.
Это звучит так, будто мне только что сказали я Бред Питт, а я такая дура, не признала с ходу.
– Простите, но я вас не знаю.
– Скоро познакомимся и очень тесно. Мой дед, ведь, к тебе приходил?
– Кто? – хмурюсь я, а этот тип, пользуясь моим замешательством, нагло входит в квартиру.
– Слушайте, я вас не приглашала. Выйдите.
– Поверь, мне и самому не приятно здесь находится, но там, – он указывает пальцем за дверь. – Кошачьей мочой несет.
– Знаю. И?
– Ты похоже, не поняла, с кем говоришь, – в момент становится пугающе злым блондин. Прям как шакал, который сейчас набросится.
– Нет, не поняла, – отвечаю ему, а сама думаю, как бы выпроводить или самой уже сбежать и соседям постучать. Ненормальный какой-то этот Антон. Точно не все дома у него!
– Мой дед – Валентин Соколов, так понятнее? – задирает нос.
– Нет, – хочу сказать я, но тут же соображаю.
– Валентин Игоревич?
– Ага, – выдает Соколов и начинает с брезгливостью мазать по дому взглядом. – В общем, ты уже в курсе, что он хочет тебя в невестки, да?
– Слушайте. Я не понимаю, что вы от меня хотите, и не хочу продолжать этот разговор. Я на работу опаздываю.
– Слушай, девочка, – в момент он опускает руку возле моей головы и наклоняется опасно близко. Вот только если в случае с Кириллом под опасностью подразумеваются неподконтрольные чувства, то тут самый настоящий страх неизвестности и отвращение.
– Со мной не нужно так говорить. Поняла? – угрожает он, и при всем желание ему сейчас съязвить, я почему-то киваю.
– В общем, старик хочет, чтобы я на тебе женился. И я женюсь. Усекла? – диктует он новые правила, и вот тут возмущение пересиливает страх.
– А меня вы не хотите спросить? – вспыхиваю я.
– Слушай, не набивай себе цену. Ты живещь в нищите, а будешь, как сыр в масле кататься. Строй из себя недотрогу в другом месте, а мне не заливай.
Меня передергивает от этой наглости и хамства. Я отталкиваю его руку и открываю дверь.
– Вон! – это не крик. Это рык из глубин моей души.
– Что?!
– Пошел отсюда вон!
– Ты охренела? – Захлопывает дверь с такой силой, что хлопок слышен на весь подъезд. Хватает меня за рукав футболки, и я тут же испуганно пячусь к стене.
– Пусти!
– Да не ной. Ничего я тебе не сделаю. А ты гонор поубавь и подумай над тем, что я сказал. У тебя сутки, – заявляет он, а затем сам открывает дверь и уходит.
Еще несколько минут я отхожу от шока, чувствую, как дрожат колени. Пытаюсь осмыслить то, что только что произошло, но на это, однозначно, нужно время, которого у меня нет.
Вспоминаю, что опаздываю, и скорее бегу на работу.
Вот теперь, стоя в метро и держась за прорезиненный поручень, я могу еще раз обо всем подумать.
