…Отца хоронили в Москве с почти президентскими почестями. Гроб красного дерева, море цветов, скорбящие знаменитости, торжественная музыка и проникновенные речи. Репортер, прорвавшийся на церемонию, но остановленный бдительными ребятами дяди Васи. У гроба — самые близкие. Безутешная вдова в элегантном черном платье и шляпке с густой вуалью, чтобы скрывать горе от любопытных взглядов. Ее бережно поддерживает под локоток Серафим, непривычно торжественный и безмерно стильный. Рядом Серебряный, за минувшие годы поседевший почти полностью, но все еще молодой и поджарый. Серебряный нервно вертит в руках незажженную сигарету, наверное, очень хочет, но не решается закурить. По правую руку от него дядя Вася с непроницаемым лицом. По левую — сама Тина, в черном брючном костюме, с волосами, стянутыми в строгий пучок, в солнцезащитных очках. За очками удобно прятать свое смятение, а еще наблюдать за остальными.
На гроб с телом отца она старалась не смотреть, знала, что это проявление трусости, но ничего не могла с собой поделать, не чувствовала в себе ни сил, ни морального права. Но по-настоящему ей стало страшно, когда пришла пора прощаться. Сердце разрывали противоречивые чувства: и ненависть, и жалость, и чувство вины пополам с какой-то необъяснимой обреченностью. Четыре года назад Тина вычеркнула этого человека из своей жизни, а три дня назад он ушел из жизни на самом деле, и когда это случилось, ее не было рядом, и все, что между ними произошло, так и осталось неразрешенным. Отец не смог полюбить ее по-настоящему, она не смогла его простить…
— Прощай, папа. — Тина коснулась губами холодной щеки, резко выпрямилась, отошла от гроба.
После похорон были поминки в ресторане. На поминках Тина решила не оставаться: у нее были обязательства только перед отцом, но не перед этими незнакомыми людьми. До ночного рейса на Лондон еще есть время, она успеет съездить в поместье, переодеться и попрощаться с Надеждой Ефремовной. Надо только предупредить дядю Васю и Анну Леопольдовну. Найти их в толпе приглашенных не удалось, и девушка решила, что в крайнем случае можно будет написать прощальную записку или позвонить им уже из Лондона.
Дом встретил ее настороженной тишиной. У Тины вдруг возникло ощущение, что он тоже скорбит по хозяину. Надежды Ефремовны на кухне не оказалось, девочка-горничная сказала, что той весь день нездоровилось, и она ушла домой пораньше. Вот так, попрощаться ни с кем не получилось, видно, не судьба.
До вылета оставалось семь часов, Тина прихватила из бара бутылку виски, удивительно дешевого, непонятно каким чудом затесавшегося в стройные ряды благородных коньяков и изысканных вин. Впрочем, для ее цели виски сгодится как нельзя лучше. Хочется банально напиться, залить едким зельем зарождающуюся где-то в глубине души боль. Она начнет прямо сейчас. Пару бокалов, не больше. Просто чтобы немного прийти в себя. А продолжить можно будет в аэропорту…
Тина взяла бутылку, на кухне нашла лед, поднялась в свою комнату. Виски, даже сильно разбавленный, был ужасный, под стать настроению. Она пристроила бутылку на прикроватной тумбочке, сняла костюм. Все, теперь в ванну…
Ни ванна, ни виски не помогли. Напряжение и душевная боль никуда не делись, волнами тошноты подкатывали к горлу, сжимали в тисках голову. Рукавом халата Тина протерла запотевшее зеркало, с тоской посмотрела на свое отражение. Нет, так не годится, проще выйти на улицу голой, чем с таким ужасным лицом.
На макияж ушло пять минут, доведенными до автоматизма движениями она подвела глаза, наложила пудру, накрасила губы. Все, здравствуй, привычная Тина, та самая, которой чужды сожаления и душевные терзания. Теперь можно выходить в люди.
— …Часы еще не пробили двенадцать, а Золушка уже сбежала! — Дверь в ее комнату была открыта, а на кровати, прямо в обуви, развалился Серафим. На кончик его остроносого ботинка налип сигаретный окурок. Зрелище это — и Серафим, и окурок — было настолько отвратительным, что Тину затошнило.
— Что ты здесь делаешь?! — Она поплотнее запахнула полы халата, покосилась на дверь.
— Не волнуйся на этот счет, племянница! Я ж с некоторых пор тебе вроде как дядюшка! — Серафим проследил за ее взглядом и плотоядно улыбнулся. — Я отпустил всех горничных.
— Зачем?
— Чтобы нам никто не помешал. Но если тебя смущает открытая дверь, я могу это исправить! — Он встал, потянулся, как сытый кот, запер дверь на замок.
— Убирайся!
Серафим отхлебнул из ее бутылки, брезгливо поморщился, спросил:
— Что за гадость ты пьешь, племянница?
— Пошел вон, я сказала!
— А вот это ты зря! — Он неодобрительно покачал головой. — Ты в моем доме по моей, можно сказать, милости. Не надо мне хамить!
— Это дом моего отца! — Она сделала осторожный шаг в сторону двери.
— Поправочка: это уже не дом твоего отца, а наша с Амалией собственность, так что не рыпайся. Давай договоримся по-хорошему. Ты мне нравишься. Не могу понять, что в тебе такого особенного, но, как бы то ни было, я готов предложить тебе содержание. Только для начала хочу убедиться, что ты того стоишь.
