Ты хочешь поговорить об этом? полностью

Прошлое

— Ты хочешь поговорить об этом? — Мягкий, вкрадчивый голос, который я слышала на протяжении всей своей жизни с самого детства. В те моменты, когда накатывало отчаяние, когда я была зла или расстроена, когда на душе бурлили, не находя выхода, все те эмоции, которые принято называть деструктивными я слышала этот вопрос. В первый раз, когда он был задан, я злилась на родителей, оставивших меня со старой бабкой в тьмутаракань, где-то на задворках цивилизации. Я помню узловатые пальцы, впившиеся мне в плечо, хриплое дыхание бабки над ухом и ее приказ:

— Не отвечай ему! Никогда не отвечай, слышишь!

Она заглянула мне в глаза, и я вздрогнула. Бабку, с ее мутными рыбьими глазами и хриплым надсадным голосом, я боялась гораздо сильнее, чем того, кто был за моей спиной. Я помню, как долго-долго кивала, показывая, что поняла, что никогда не заговорю с ним, а потом ночью тихонько всхлипывала, сжавшись под одеялом в комочек, а мягкий, вкрадчивый голос что-то напевал над ухом. Ветки старой, как само время березы, то тихо царапали окно, то били в него под порывами ветра, а на печке хрипло дышала , иногда резко всхлипывая бабка. Кажется той ночью я разучилась бояться или только осознала, что такое страх. Не знаю.

— Ты хочешь поговорить об этом?— Спрашивает мягкий, вкрадчивый голос, пока я равнодушно смотрю на стайку одноклассниц, только что выливших на меня ведро холодной грязной воды, оставленной уборщицей. В горле кашлем клокочет ненависть. Волосы прилипли к лицу, в них запутались сигаретные окурки, шкурки семечек, что-то еще не менее мерзкое, размякшее в воде. Чего во мне больше? Страха перед бабкой или ненависти к разодетым в брендовые шмотки дурам? Страха больше. Я смотрю на них пустым рыбьим взглядом и молчу, чуть раскачиваясь под желанием что-то сказать или сделать. Я буквально вижу, как вскакиваю, хватаю Юльку за наращённые лохмы и бью со всей дури, от всей души лицом о кафельную плитку. Я не знаю, что будет дальше, но этот момент, то что я ни за что не сделаю, ласкает мне душу. Я медленно растягиваю губы в улыбке и смеюсь. Заливаюсь смехом , давлюсь им и не понимаю, почему эта стайка тварей выбегает из туалета.

— Ты хочешь поговорить об этом?— мягкий голос спрашивает снова и снова, пока пузатый папаша Игоря, швыряет мне в лицо деньги, купюра за купюрой. Бабка резво ползает у его ног, подбирая упавшее, бормочет что-то благодарственное, а я прикрываю руками живот и молчу. Я дура. Поверила, что значу что-то для этого холеного красавца в тонких золотых очках. Надежда, поганое чувство. Игорь молчит. Смотрит куда-то в сторону, крутит в руках обсидиановые четки. Ненависть когтями впивается в сердце. Я уже было открываю рот, но в голове звучит голос бабки:

— Не отвечай ему! Никогда не отвечай, слышишь!

Бабка дурой не была. Сумасшедшей, дурной старухой, да. Дурой нет. Я улыбаюсь и молчу. Я справлюсь. Справлюсь без голоса. Я не хочу говорить об этом. Сейчас.

— Ты хочешь поговорить об этом?— спрашивает голос с насмешкой.

— Ваше психическое состояние внушает некоторые опасения, — вторит ему девушка-психолог. Покачивая ножкой, обутой в лабутены. Я чуть изгибаю бровь. Я сижу в инвалидном кресле, а мудак, который, превысив скорость на своей дорогой тачке и, врезавшись в мою машину, забрал все, что мне было дорого, и усадил в это кресло, не понесет заслуженного наказания. Да, мое психическое состояние внушает нормальным людям некоторые опасения. Я улыбаюсь и молчу. Я уже ничего не боюсь и даже голос бабки:

— Не отвечай ему! Никогда не отвечай, слышишь!— почти не слышен. Гори все синим пламенем. Я устала. Я облизываю пересохшие губы, набираю воздуха и… В плечо впиваются пальцы. Тонкие, с ярко выраженными составами. Пальцы музыканта. Парень склонившись надо мной тихо шепчет:

— Не отвечай ему! Никогда не отвечай, слышишь!

А на заднем фоне истерит психолог о том,что нельзя врываться в кабинет во время сеанса. Дура. Он тебя спас.

Настоящее

Будильник. Зубная щетка. Кофе. Машина не заводится. Трамвай. Кофе. Работа. Кофе. Отчет. Кофе трамвай. Дом. Еще кофе. Сериал. Спать.