И только ночами, лежа в своей кровати, я чувствовала, как слезы начинают душить меня. Им было мало места внутри меня и они вырывались наружу, катились из моих глаз. Это был молчаливый плач. У меня не было истерик с заламыванием рук и криками «почему?» Мое сердце предпочитало страдать тихо.
Мое такое тихое, спокойное, не свойственное мне поведение папа расценил по-своему. В один из дней за мной должен был заехать Паша. Мы собирались сходить на выставку гоночной индустрии. Паша посчитал, что это развлечет меня. Мне было все равно, куда идти. Главное – не оставаться дома наедине со своими мыслями.
– Пап, я сегодня с Пашей на выставку пойду, – сказала я отцу во время обеда. – Можно мне задержаться на часок?
Папа тепло улыбнулся.
– С Пашей? – переспросил он.
Я кивнула.
– Знаешь, что я подумал, Ксюша, – папа, не переставая улыбаться, посмотрел на меня, – я думаю, пора снять комендантский час. Я вижу, что ты исправилась и меня это, безусловно, радует. Единственное условие: я должен знать, где ты и с кем.
Раньше бы, услышав эту новость, я кинулась бы папе на шею и зацеловала его, а потом прыгала до потолка в своей комнате. Но сейчас я лишь улыбнулась папе на его слова. И, похоже, что такая моя реакция стала неожиданностью и для папы.
Сейчас для меня ничего не поменялось: есть комендантский час, нет ли его, я все равно все вечера провожу дома. Мне не с кем проводить их, не с кем не спать ночами и не с кем наслаждаться совместным пробуждением в постели. Не с кем. Этот кто-то забрал у меня часть моей души и я не готова отдать оставшуюся часть кому-то еще.
Я думала, что на выставку с нами поедет и Анжела, но она, сославшись на какие-то важные дела, оставила меня наедине с Пашей. И я опять думаю о том, что, если бы это случилось раньше, в моей прошлой жизни, в которой был кто-то, я бы сильно возмутилась этому обстоятельству и не пошла бы никуда. Но сейчас все воспринимается как-то иначе. Не так остро, что ли. У меня как будто притупились какие-то чувства и я ко многому стала относиться ровно. Может быть, даже слишком ровно.
На выставке Паша сажает меня в болид и мне даже разрешают проехать кружок. На этом болиде стоит ограничитель скорости, чтобы безбашенные посетители не убились, представляя себя пилотами «Формулы-1».
У меня немного подскакивает адреналин от одного ощущения себя за рулем гоночного болида. Значит, не все чувства у меня атрофировались. Значит, есть еще надежда, что когда-нибудь я отойду и стану прежней.
– Понравилось? – из моего небытия меня вырывает голос Паши.
Я довольно киваю в ответ. Он прижимает меня к себе. По-дружески, за плечо. Ну, мне так кажется. Его мысли на этот счет мне не известны. За все время нового этапа нашего с ним общения он ни разу не напомнил мне о желании наших родителей поженить нас. И я даже забыла об этом. Но, как оказалось, только я.
Остановившись около моего дома, Паша заглушил машину и, расстегнув свой ремень, взял мою руку с колен в свои руки.
– Ксюша, спасибо тебе за прекрасный день! – после этого он поцеловал мою руку. Друзья так делают?
Мне стало неловко. Я попыталась забрать свою руку, но Паша крепко удержал ее.
– Ксюша, – он пристально смотрел на меня, я это чувствовала, хотя мои глаза и были опущены, – я хочу, чтобы ты знала, что мои чувства к тебе не прошли, а стали только сильнее.
Да, что ж такое-то! И этот про чувства. Как донести до него, что мне не нужны никакие чувства. Не хочу. Ни сейчас и никогда. Но я лишь молчу в ответ.
– Я лишь надеюсь, что когда-нибудь услышу нечто подобное и от тебя, – продолжал Паша.
– Я пойду, – лишь смогла выдавить из себя я.
– Погоди, – Паша вдруг наклонился и своими губами коснулся моих губ. Это произошло так быстро, так стремительно, что я даже не успела среагировать.
Он несмело поцеловал меня. А что чувствовала я в этот момент? Ни-че-го. Вообще ничего. Мне даже самой стало интересно. Поэтому я не оттолкнула его. Все ждала, что что-то ёкнет. Не ёкнуло ничего. Как будто я просто приложилась губами к окну. Я стала фригидна?
Паша сам оторвался от моих губ.
– Прости, так сложно удержаться рядом с тобой, – сказал он.
Я, не ответив ничего, открыла дверь и вышла из машины.
– Ксюша, – позвал меня Паша в окно, – я заеду завтра?
Я лишь пожала плечами.
Паша стал заезжать каждый день. Они о чем-то беседовали с моим отцом, потом мы с ним куда-нибудь шли. О чем-то, куда-нибудь – в моей жизни стало слишком много неопределенности. Или равнодушие к деталям?
Похоже, именно это равнодушие Паша воспринял по-своему. То, что я не послала его сразу же, тогда в машине после поцелуя, дало ему повод думать, что я не против этого. А я была против, но апатия, которая поглотила меня, не позволяла мне сделать что-то решительное.
А Паша предпринимал следующие шаги. Так скажем, пытался предпринимать. Но эти попытки я пресекала сразу же. С меня хватило того поцелуя.
