Снег все же начал таять. СутьПобедна. И весна, хоть робко,Но начала торить свой путь.Уже подтаивает тропка.Черны, крепки деревья такВ рисунке своего скелета,Что могут сохранить костякВ роскошном оперенье лета.Уже на новом рубежеСтоят небесные светила.И время летнее ужеНам радио провозгласило.Так побеждает суть. В садуВокруг деревьев глубже лунки.И радуют на холодуСиниц серебряные струнки.Суть времени уже ясна.Пусть неуступчива погода,Грядут иные времена,Извечно, как у Гесиода.Снег начал таять. В этом суть.И здесь мерило высшей пробы.Уже весна торит свой путь.А формы тают, как сугробы.16 марта 1985<p>Беатриче</p>Откуда Беатриче? Да еще не под синим небом Италии, а на фоне хмурой Прибалтики? Оттуда же, откуда многие Дамы Блока – из знаковой системы культуры. Культура накапливает образы, понятия и опыт чувств. Все, кто соприкоснется с культурой, не могут не усваивать ее знаковых значений.
Для меня Беатриче – знак суровой, требовательной и неосуществленной любви.
Мой цикл сложился как ряд переживаний, связанных с категориями чувств.
Ссылка на накопленные значения составляет суть культурной традиции, вне которой не существует развитая поэзия. Она есть и в шестикрылом серафиме Пушкина, и в сапоге ломающего каноны Маяковского, где гвоздь кошмарней фантазии Гёте.
Один критик, сторонник поэзии «простодушной», уже успел упрекнуть меня в книжности, наткнувшись в моем цикле на имена Беатриче, Лауры, Данте, Петрарки и Дон Кихота. Наверное, ученые педанты, со своей стороны, упрекнут меня в невежестве относительно реалий подлинных отношений Данте и Беатриче.
Выше я ответил тому и другим.
<p>(1). Беатриче</p>Говорят, Беатриче была горожанка,Некрасивая, толстая, злая.Но упала любовь на сурового Данта,Как на камень серьга золотая.Он ее подобрал. И рассматривал долго.И смотрел, и держал на ладони.И забрал навсегда. И запел от восторгаО своей некрасивой мадонне.А она, несмотря на свою неученость,Вдруг расслышала в кухонном гамеТайный зов. И узнала свою обреченность.И надела набор с жемчугами.И, свою обреченность почувствовав скромно,Хорошела, худела, бледнела,Обрела розоватую матовость, словноМертвый жемчуг близ теплого тела.Он же издали сетовал на безответностьИ не знал, озаренный веками,Каково было ей, обреченной на вечность,Спорить в лавочках с зеленщиками.В шумном доме орали драчливые дети,Слуги бегали, хлопали двери.Но они были двое. Не нужен был третийЭтой женщине и Алигьери.<p>(2). Автобусная остановка «Лаури»</p> 
