Они вместе просыпались в одной постели, вместе готовили завтрак, весело смеясь и шутя, а затем вместе отправлялись гулять по живописному искусственной красотой Корусанту и вместе проводили такие романтичные уютные домашние вечера. И каждый новый день, каждое новое свидание, каждая прожитая рядом секунда была единственной и неповторимой, была светлой и невероятно счастливой. И, казалось, ничто не могло омрачить этой идиллии, кроме, постепенно забывающийся, прячущейся под «маской» беззаботной жизни зависимости, а также… Сложных и тяжёлых мыслей о Падме, как-то решить сложившуюся крайне неприятную ситуацию с которой всё равно когда-нибудь пришлось бы.
К слову, брошенная неверным мужем и оскорблённая его малолетней любовницей жена, внезапно, дала о себе знать. Энакину было стыдно признаться, но на фоне всех проблем, неурядиц и невзгод с Асокой, после той судьбоносной ночи, которую они провели вместе, он как-то совсем позабыл об Амидале. Это было ужасно, жестоко, отвратительно, хотя, наверное, ещё хуже было врать и лицемерить ей теперь о желании сохранить этот брак, и ещё отвратительнее было бы бросить Асоку после того, как он её кхм… обесчестил, совратил, изнасиловал и ни один раз? Точного слова подобрать, чтобы описать его поступки Скайуокер как-то не мог. Собственно, он и не хотел оправдываться. Генерал был виноват во всём, что происходило между ними тремя, и был абсолютно готов понести справедливое наказание.
Падме «позвонила» джедаю как-то очень внезапно по её личному, секретному и никем не прослушиваемому каналу связи, так что какой-либо огласки не должно было быть. Судя по фону, который маячил за плечами сенатора, Скайуокер понял, что женщина, после крайне длительного периода реабилитации от последних «счастливых» дней их брака, наконец-то вернулась на Корусант, ибо с лёгкостью узнал гостиную собственной квартиры. Нет, теперь это уже была квартира Падме, Энакин не имел абсолютно никакого права и даже думать не смел о том, чтобы просто называть колыбель их преданной Скайуокером любви своим домом. Теперь после всего, что он сделал, после всего, что натворил генерал не смел претендовать ни на возвращение в роскошную сенаторскую квартиру, ни на возвращение к ней – к женщине, «ангелу», которая всего этого не заслужила, к безгрешному, ни в чём неповинному «ангелу», с которым он так мерзко поступил. И джедаю отчасти было страшно представлять, что по этому поводу думала она.
Впрочем, то, что Амидала связалась с ним из вновь отстроенной после того ужасного разрушения и дома, и брака этой семьи гостиной, было крайне символично, как и то, что Падме не стала сохранять свою «модную» короткую стрижку, благодаря рукам какого-то умелого высокооплачиваемого парикмахера искусственно нарастив её чудесные каштановые локоны обратно.
Вопреки ожиданиям Скайуокера, который думал, что сейчас на него свалится огромный поток мощной, но справедливой ярости, ненависти, обиды, как это бывало обычно в ссорах с Асокой, Падме держалась спокойно, непринуждённо, как-то холодно-отстранённо и достаточно достойно.
- За дни, проведённые на Набу, я всё обдумала, - с наигранной вежливостью, сначала манерно, словно в сенате, поздоровавшись, с ходу промолвила Амидала, а затем резко и чётко, безапелляционно заявила, - Я хочу с тобой развестись, Энакин.
Падме назвала его полным именем, что крайне редко можно было услышать от неё во времена, когда они были вместе. Обычно Амидала нежно величала его «Эни» или как-то ещё более ласково, так, словно до сих пор говорила с тем несмышлёным мальчишкой-рабом с Татуина, хотя, он ведь уже давно вырос. И то, что Падме, вдруг, внезапно перешла на столь официальный тон было не только абсолютно понятно, но и достаточно о многом говорило. Вся её ласка, забота, её нежность и любовь, все её чувства умерли в тот самый день, когда от рук «лучшей подруги» в неравной борьбе за мужчину чуть не погибла она сама, когда «Энакин» сделал роковой выбор в пользу ученицы, а не собственной жены. Впрочем, в этой холодной официальности слишком «грешный» перед обеими своими женщинами генерал уж никак не мог её винить. Как собственно не желал и не думал опровергать абсолютно оправданное решение Амидалы бросить его. Сейчас пытаться что-то спасти было уже бессмысленно, хотя, не столько бессмысленно и бесполезно, сколько лицемерно низко и мерзко. Каждый из них троих сделал свой выбор, и пути назад не было, оставалось лишь расхлёбывать последствия всего совершённого и решать болезненные проблемы, которые требовали какого-то обязательного вмешательства. И Энакин не стал спорить, не стал говорить ещё хоть чего-то лишнего или как-то более болезненно для Падме раздувать ситуацию удлиняя этот крайне неприятный, но необходимый диалог.
- Хорошо, - стараясь держаться так же спокойно и непринуждённо, как достойно вела себя Амидала, несмотря на то, что в его душе вновь бушевала неистовая буря эмоций, коротко ответил джедай.
