Но, блядь, ничего страшнее придумать было нельзя. Будто бы судьба в очередной раз решила мне показать, как выглядит самая глубокая задница изнутри.
Обхватываю запястья Бабочки пальцами, а они такие хрупкие, с просвечивающимися синими жилками под тонкой кожей. Я касаюсь их губами, потому что совершенно не способен генерировать слова. Мир снова дал трещину по экватору и сейчас расходится по швам, утаскивая меня в образовавшуюся бездну. И только биение пульса под моими губами чертит границы, расставляет флажки, за которые нельзя заходить.
– Бабочка, – выдыхаю и поднимаю глаза, а веки печёт так, словно мне в лицо кислотой плеснули. – Ты простишь меня?
Она удивлённо смотрит на меня, а её пальцы слегка подрагивают. Она такая бледная сейчас, совершенно растерянная и измученная, и моей вины в этом больше, чем можно подумать.
Я чёртов предатель, позорный трус, подонок. Должен был её найти, обязан был ещё тогда увидеться с ней и просто посмотреть в глаза, поговорить. Не лелеять свои обиды, не взращивать семена ненависти, а просто поговорить. Возможно, так мы смогли бы что-то исправить, пока ещё можно было.
– Прости меня, Бабочка, – снова повторяю, а со всех сторон меня придавливает тяжёлой энергетикой кладбища, а памятник совсем рядом, словно ожившее чудовище, вонзается отравленными когтями в мою кожу. – Это не оправдание, но я не знал.
Маша протяжно со свистом вздыхает и, наклонив голову вперёд, соприкасается своим лбом с моим. Я чувствую аромат её дыхания, ощущаю исходящий от кожи и волос запах моего шампуня, а мысли в голове превращаются в комки грязной ваты.
– В этом всём виноваты мы все. Ты и я, оба, – она говорит тихо, едва слышно, но я кожей чувствую каждое её слово.
– И твой отец.
– Знаешь, я много думаю в последнее время об отце, – Маша снова вздыхает, с трудом проталкивая наружу слова. – Мыслей много, они очень разные и почему-то очень тревожные. Анализирую, расставляю детали мозаики, пытаюсь понять. Давай прогуляемся?
Маша отстраняется, а я поднимаюсь на ноги и помогаю ей встать. Сейчас она кажется настолько хрупкой – до прозрачности – и уязвимой, что у меня в районе солнечного сплетения образуется липкий раскалённый шар. Он жжёт, уродует моё сердце, но я понимаю лишь одно: у нас есть немного времени для разговора. Важного разговора. И его нельзя терять.
Маша касается рукой надгробия, проводит пальцами по датам жизни, что-то без слов обещая. А я… я стою совсем рядом и пытаюсь не сойти с ума. Потому что завтра пятнадцатое марта – день, когда будет объявлено о моей смерти. День, в который умерла моя дочь.
И я всё сделаю для того, чтобы фиктивная смерть не превратилась в реальную.
И это подстёгивает меня рассказать Бабочке всю правду, пусть и рискую снова её потерять. Но, стоя здесь, я окончательно решаю: Маша должна всё узнать. И выбрать, но теперь уже осознанно.
– Пойдём, – говорит и берёт меня за руку.
Просто переплетает наши пальцы, а мне выть хочется от пронзающего насквозь ощущения тепла и дома.
Выходим из оградки, Маша прикрывает дверцу, но ведёт меня не к выходу, а направо – там, впереди, небольшая рощица, куда мы и направляемся.
– Отец… – произносит, когда молчать дальше становится невыносимым. – Когда я сказала ему, что забеременела, у него случился сердечный приступ. Быстро пришёл в себя, но новость эта далась ему тяжело. Я только сейчас понимаю, что отец имел в виду, когда говорил, что нужно было тебя, щенка такого, убить. Настаивал на аборте, говорил о гнилой породе, убеждал, что мне ещё рано. Нужно учиться, строить свою жизнь, выходить замуж за подходящую кандидатуру и жить, в общем-то, без последствий ошибок молодости.
Растираю выступившую на костяшках кровь, пытаясь почувствовать боль, переключить внимание на простые и понятные вещи, но сознание жадно ловит каждое Машино слово, каждый вздох, оттенок и полутон.
– Ошибка молодости, значит, – повторяю эхом, а Бабочка кивает.
– Он так считал, только я ни о чём не жалею. Я очень любила тебя, Клим. Всегда любила, но ладно, не об этом сейчас. Но со временем отец понял, что никаких абортов я делать не собираюсь, да и смирился. Даже комнату обустроил для наследника. Мне казалось, радоваться стал. Не знаю, насколько искренне, но радовался. Вроде бы.
Маша замолкает и останавливается между деревьев, глядя куда-то ввысь.
– Птица поёт… Клим, слышишь? – выражение её лица смягчается, губы расцветают улыбкой, а взгляд становится ясным-ясным. – Красиво. Я так люблю слушать их пение. Это единственное, чем ещё способна обрадовать весна.
Мы молчим, и я не выдерживаю: подхожу к Маше и сгребаю её в охапку. Такая маленькая и дрожащая, и когда-то ведь поклялся её защищать, но всё вышло так как вышло.
