– Двадцать шесть лет, значит, – начинает, чиркая зажигалкой, затягивается, и серая дымная струйка обретает свободу. – Тогда мало детей рождалось. Девяностые неплохо шарахнули не только по кошелькам, но и по демографии. Морги были переполнены, а вот роддома – почти пустые. Если раньше роженицы поступали пачками – коек на всех порой не хватало, палаты были переполнены, то тогда дай бог если парочка в неделю. По коридорам гулял ветер, а работы было так мало, что многие мои коллеги всерьёз подумывали о том, чтобы сменить профиль. И меняли! Кто уходил на рынки торговать, кому-то везло, и они уезжали в столицу, где устраивались в частные клиники.
Екатерина Семёновна перемежает рассказ жадными затяжками, и я не выдерживаю: беру из пачки сигарету, и вот в комнате становится ещё больше едкого дыма.
– Потому, когда жена Нечаева решилась рожать у нас, а не где-то на майамском побережье, это стало настоящей сенсацией, – горький смешок, а мне кажется, что именно это решение Тамары и стало той отправной точкой, изменившей многое. Точкой, после которой колея наших судеб пошла совершенно в другом направлении. – Тогда же все стремились уехать за океан. Ну да ладно, не об этом речь.
Снова длинная пауза. Из пачки достаётся новая сигарета, а коньяк льётся на дно бокала. Екатерина Семёновна вопросительно смотрит на меня, я отрицательно качаю головой, и она делает большой глоток в гордом одиночестве.
Иногда выпивка наедине с самим собой – не признак алкоголизма. Просто бывает, что по-другому не справиться.
Допив коньяк и собравшись с мыслями, Екатерина Семёновна продолжает:
– Беременность у неё была трудная, но Тамара светилась от счастья, а Степан… Степан светился, глядя на жену. Никогда больше я не видела такого обожания в глазах мужчины. Никогда. Вот переступает порог больницы, злой и бледный, замотанный, а только жену видит, так и взгляд теплеет, и светлее в коридоре становится. Он даже ночевал под окнами – тогда же внутрь ещё не пускали, потом все эти бдения у кроватей беременных родственниц разрешили. А тогда всё ещё было по-советски строго: передачки через специальное окошко, общение через окно и прочие радости. Ему, конечно, разрешали иногда проходить в палату, но не так часто, как ему хотелось. В общем, не об этом речь. Просто я хочу, чтобы вы поняли: он очень любил Тамару. И сделал то, что сделал только по этой причине.
Она будто бы заранее извиняется за что-то. Не только за свои грехи, но и Нечаевские пытается оправдать, а я жду, когда её длинная речь с кучей ненужных мне подробностей выльется во что-то конкретное. Терпение на исходе, но Екатерина Семёновна отлично угадывает моё настроение:
– Простите, старая я стала, много болтаю, – виноватая улыбка и бурный поток слов следом: – В ту ночь, когда у Тамары начались схватки, её повезли в отдельный бокс, а Степан кружил под окнами, нервничал. Он вообще очень нетерпеливым был и яростным, если дело касалось здоровья жены. И всё было бы, наверное, хорошо, если бы к нам по скорой не привезли девочку. Совсем молоденькую, бледную, с явным дефицитом веса. Полночь, рабочих рук отчаянно не хватает, а тут экстренные роды. Экстренные роды – всегда риск, но тогда всё пошло наперекосяк с самого начала. Я бегала между палатами, вся в пене, старалась помочь и Тамаре, и девочке. А у той при себе ничего: ни документов, ни медицинской карты. Только студенческий билет и тяжёлое состояние. Очнётся, зовёт какого-то Витю, потом снова выключается. И Тамара в отдельном боксе, у которой свои трудности и истерика. Позови ей Стёпу, хоть ты тресни.
– Позвали?
– Нельзя было, но разрешила, – взмах рукой и отчаяние во взгляде. Тонкая губа закушена, руки дрожат, а я терпеливо жду, догадавшись, что ничем хорошим та ночь не закончилась. Но нахожу в себе силы выслушать историю чужой жизни. – В конце концов, он хорошо платил, а Тамаре становилось всё хуже. Как и девочке… до сих пор вижу её лицо, стоит только глаза закрыть. Всё время кажется, что именно я во всём виновата. Должна была позвать подкрепление, вызвать коллег, не считать себя всесильной. Понимаете? Я казалась себе очень опытной. За самоуверенность нужно платить. К сожалению, в моём случае я заплатила смертью. Избитая фраза, но у любого врача за плечами своё собственное кладбище. В ту ночь оно пополнилось двумя могилами.
– Студентка умерла?
– Да, – резкий кивок и протяжный вздох, болезненный, режущий по нервам ржавой пилой. – Я выбрала Тамару, хотя девочке было хуже.
– Вы так легко об этом рассказываете.
Острый взгляд иголкой под кожу, и на миг лицо моей собеседницы скрывается в дымном тумане. Она рассеивает его рукой и, вздохнув, говорит:
– Это надо было кому-то рассказать, – тяжёлый вздох и взгляд в окно. – Я очень уважала твоего отца, он был действительно хорошим человеком, искренним. – Мне кажется, что за её словами прячется нечто большее. Что-то личное, но я не намерен лезть под кожу. Мне просто нужна правда о моей Бабочке, больше мне ничего не нужно. – А ты так на него похож. Очень похож.
– Вы даже не спрашиваете, зачем мне эта информация.
