Истлевшие мертвые тельца - навеки над Виктором Барриком темным пятном. Если бы можно было заглотить их, чтоб и памяти о них не осталось! Но Викки не вышел ростом. А мамочка запрещала вставать на трухлую стремянку.
Annotation
Истлевшие мертвые тельца - навеки над Виктором Барриком темным пятном. Если бы можно было заглотить их, чтоб и памяти о них не осталось! Но Викки не вышел ростом. А мамочка запрещала вставать на трухлую стремянку.
Чарр
Чарр
Ты навсегда в печёнках моих
Виктор Баррик лежал на диване и смотрел в потолок. По потолку расползлось темное пятно и теперь нависало над Виктором как его школьная учительница математики: грозная карга с бородавкой на носу. Нависало пятно также неизбежно и отвратительно, как и мамочка Викки, когда затягивала до рези завязки его шапки, собирая своего сыночку в детский садик. Викки всегда казалось, что еще чуть-чуть, и эти шерстяные кусачие косички, пропахшие слюной и потом, перетянут его тонкую детскую шейку, и он задохнется в муках.
Виктор Баррик видел над собой это темное пятно каждый день: утром, лишь только разлепляя глаза, и вечером, поспешно их зажмуривая. Каждый день, на протяжении черт знает скольких лет. Виктор, кстати, никогда не понимал, почему это какой-то там черт должен знать то, что сам он, Виктор Баррик, не знает. Но так всегда отвечал дедушка, когда маленький Викки подходил к нему и, жуя губы, спрашивал что-то вроде: "Деда, а почему трава зеленая?" Деда, чудом удерживаясь на шатком табурете, раскачивался как черный паук в своей паутине из стороны в сторону и тягуче объявлял: "Черт его знает". Более того, даже когда Викки просто как данность принял, что трава зеленая сама по себе и ничего тут уже не поделаешь, и стал задавать более глубокие вопросы типа: "Деда, а почему дядя Нусэдвардс ковыряет в носу?" Ответ все же оставался неизменным: "Да черт его знает".
Бабка Эльза на любопытство Викки касательно природы всеведущего черта, крякнув, закуривала трубку и несла полнейший бред. То, что это бред, понимал даже сам Викки. Хотя, может, он просто привык считать бредом все, что говорил сам и что говорили другие - кроме мамочки. Потому что мамочка часто, очень часто провозглашала: "Что за бред ты несешь!", причем не всегда обращаясь с этим только лишь к Викки. И все же смердящая копотью приземистая и заплывшая жиром фигура бабки Эльзы и ее особо бредовый бред, заковыристыми словечками вырывающийся из ее прожженного нутра, навсегда запечатлелся в сознании маленького Викки как олицетворение того самого черта. Собственно, он нашел этому подтверждение.
Глядя на нависшее над ним темное пятно, Виктор Баррик время от времени вспоминал одно утро. Воскресенье. Тусклый, приглушенный свет. Фальшивые песенки матери, доносившиеся с кухни. И дядя Нусэдвардс, повесившийся на поясе купального халата.
Дед тогда сказал то, что и всегда говорил своему сыну: "Ну-с, Эдвард-с" и, вздохнув, отвалился к стенке и начал биться об нее головой. Викки побежал за бабкой Эльзой, но та сама выскочила на него, широко раскрывая свой беззубый рот и что-то безудержно вопя. Взглянув на дядю Нусэдвардса, бабка Эльза завопила еще громче и вцепилась грязными ногтями себе в глаза, оттягивая веки. Викки не стал дожидаться, что еще отчебучит мамочка, а он знал, что отчебучит, потому что она уже лениво перемещалась с кухни в коридор, протяжно вздыхая: "Что за бред ты несешь!".
Викки выбежал во двор и стал кричать мальчишкам: "Дядя Нусэдвардс того!" Но мальчишки не любили Викки. Говорили, что он странный и кидались в него камнями, обзывая головастиком без хвостика. Викки обычно плакал и вымазывался в грязи, в которую падал, убегая от мальчишек, а дома плакал еще сильнее, когда мамочка щеткой, жестче наждачной бумаги, оттирала его уши и коленки и, даже не слушая его судорожных всхлипываний, утверждала: "Что за бред ты несешь!". Но в тот день Викки был уверен, что весть о кончине дядюшки приведет всю дворовую братию в полный шок и прибавит ему, Викки, уважения и веса на этой арене детской жестокости, но почему-то ни один из мальчишек не оценил надрывных криков Викки. Только рыжий Язва гаркнул: "Че еще за нусадварбакс?", и сколько бы Викки не пытался объяснить всем, что это его дядя, чудаковатый братец мамочки, всегда такой растрепанный и как бы заранее передушенный собственным клетчатым шарфом, никто не хотел его понимать. Тогда Викки заревел и под бодрую картавую песенку из приемника на подоконнике зашагал прочь, в парк. В парке он забрался под скамейку и принялся ковырять голубиный помет с бордюра, а на скамейку опустился большой, с десятком подбородков и свинячьими глазками сударь. Сударь-Свинячьи-Глазки быстро обнаружил у себя под задницей маленького Викки, вытащил его из-под скамейки, усадил рядом с собой и выслушал всю скорбь и боль, что снедала душу Викки, время от времени поглаживая его по бедру толстой мягкой рукой. Напоследок Сударь-Свинячьи-Глазки надолго приложился мокрыми губами к макушке Викки и сунул тому в руки шоколадный батончик со словами: "Ты мой сладенький. Сладенький, сладенький...".