Отвожу взгляд, чувствуя, как сердце делает неловкий кульбит. Внутри будто открыли окно и туда хлынул ураган.
Он всё ещё смотрит.
В точку между лопатками.
Словно знает, что я сейчас думаю.
И ждёт, когда я сломаюсь и взгляну на него снова.
Мы садимся у окна, за один из скромных четырёхместных столиков. Ничего особенного — только плотно прижатые пластиковые спинки, тусклый свет от лампы под потолком и запах макарон с сыром из общей раздачи. Зато тихо. И главное — видно весь буфет.
Костя ставит на поднос три стакана с кофе:
— Для интеллектуальных солдат, которые снова остались без премии за вредность.
— Я, по крайней мере, рассчитываю на орден за выносливость, — поживает плечами Оля.
Костя усмехается. У него спокойный голос, будто у человека, который знает, как вытаскивать людей из административного ада — и при этом делает это с лёгкой ленью, как будто заранее понимает, что всё равно всех засосёт бюрократия.
— А как твоя эпопея с теми японцами? — спрашивает он меня.
— Более-менее, — отвечаю. — Сводки отправила, сейчас сижу над новыми ценниками. Там у них всё, как всегда: половина решений принимается после чаепития, вторая — после долгих советов с Луной. Если серьёзно, они утвердили стоимость только после того, как начальник отдела сверился с гороскопом на будущее полугодие.
— Всё-таки лучше, чем наши совещания. Вчера видел, как Вершинин редактировал контракт с китайцами — с таким видом, будто лично душил пункт про штрафы. Я даже сделал вид, что опаздываю, лишь бы не попасть под горячую руку.
На фамилии «Вершинин» я замечаю, как у Оли что-то дёрнулось в лице. Она вроде бы сидит боком к углу зала, но взгляд у неё всё время скользит туда.
Оставляю без внимания. Мы продолжаем есть как вдруг приходит уведомление:
Я перечитываю список дважды. Нет, не глюк. Не розыгрыш. Следом прилетает еще одно уведомление, но уже от того человека, который наверняка сейчас сверлит меня взглядом.
Как всегда. Без "пожалуйста". Без "если свободны". Он — директива в человеческом обличии.
До последнего тяну. Смотрю на часы. До конца рабочего дня — сорок пять минут. Кажется, я перебираю документы уже третий круг, лишь бы не идти к нему. Но выбора нет.
Марк сидит за огромным столом из тёмного дерева, восседая, как дьявол на троне. Рубашка расстёгнута на пуговицу больше, чем надо. Рука — на подлокотнике, длинные пальцы лениво постукивают по крышке стола. Ноги расставлены в стороны. До чего же сексуальный сукин сын.
— Садитесь, — говорит он, не отрывая взгляда от экрана.
Я не реагирую. Просто стою.
— Командировка, — продолжает он. — Вы едете. Без истерик.
— Как видите.
Он поднимает глаза. Прищур.
Берёт папку, протягивает мне:
— Документы по проекту. Ознакомьтесь до вылета.
Я молча подхожу к столу.
— Могу ли я предложить вместо себя другую кандидатуру.
Он поднимает взгляд. Медленно. Опасно.
Теряюсь, вся моя боевая уверенность улетучилась стоило встретиться с его пронзительными глазами.
Марк встаёт. Медленно. Без резких движений — как хищник, не торопящийся, потому что знает: жертва уже в капкане. Его рост кажется ещё выше, когда он подходит ближе. Костюм тёмно-синего цвета идеально сидит на его широких плечах. Там, где расстёгнута верхняя пуговица рубашки, на шее — лёгкий загар. Ловлю нотки его парфюма: что-то древесное, с лёгкой примесью цитруса. Испанское солнце в бутылке.
— Можете, — отвечает он лениво. — Только тогда мне придётся отправить в командировку человека, который не умеет спорить, закатывать глаза и огрызаться каждый день. Как-то... пресно.
— Простите, что мешаю вашей жизни быть пресной.
— Вы не мешаете. Вы её раздражаете. А раздражение, как известно, пробуждает. Особенно утром.
Он смотрит на меня с тем самым выражением: половина ухмылки, половина предупреждения.
— Вы наслаждаетесь этим, да? — спрашиваю, скрестив руки на груди.
— Вашей пассивной агрессией и вечной обидой на жизнь? Иногда.
— Уверена, вас мама в детстве не хвалила.
— А вас, кажется, слишком часто сравнивали с кем-то. До сих пор не можете отмыться от чужих ожиданий.
Я резко поднимаю взгляд. Задел. Чувствую, как к горлу подкатывает ком.
