— Слушайте, господин, — он ударил ладонью по столу, — вы совершенно напрасно теряете время. Хотя, может, и нет. Может, вам это полезно: вы навсегда запомните, как один раз в жизни имели дело с невиданным существом. Из другого мира. Из мира, о существовании которого вы не имеете ни малейшего представления. — Маркиз говорил негромко, медленно, даже мягко. — Я был с вами вежлив, я выслушал вас; у вас хватило бестактности, не зная меня, явиться сюда с предложением столь же оскорбительным, как и бессмысленным. Хотя откуда же вам меня знать?
Вам, пришедшему из мира прожорливой посредственности да грошовых расчетов. Так вот, зарубите себе на носу: я не хочу пускать слюни, пусть лучше сгорит мое сердце. Алчность помогла моему отцу залечить душевные раны.
У меня другое утешение — презренье и ненависть. Вы упомянули о загубленном таланте. Что вы об этом знаете, черт побери? Что можете вы понять, если все ваше существование — одно лишь бездарное кривляние, жалкое подражание подлинной жизни. — Маркиз вскочил, отшвырнул стул. Посетители бара смотрели на нас из-за своих столиков. — И, простите, чуть не забыл, спасибо за пиво.
Сумасшедший дом! Натыкаясь на столики и стулья, кое-как пробрались мы к выходу.
— Чао, Фауно, в другой раз поговорим.
Я подумал, что господин идет за нами. Оглянулся: он сидел на прежнем месте и, кажется, все еще говорил — шевелил губами, словно жевал свои доводы.
Мы остановили такси.
— На край света, — сказал Маркиз, захлопывая дверцу.
Шофером оказалась женщина; волосы спрятаны под кепи с золотыми галунами.
— Скажи ей, куда ехать, старик.
— Куда ей вздумается.
— Нет, ты должен сказать.
— Ну, ладно, на холм.
— На Санта-Лусию? — спросила женщина.
— Нет, на Сан-Кристобаль.
С Аламеды мы по Моранде проехали до Мапочо, объехали Форесталь, где перед Музеем изящных искусств только что зацвели черешни, я указал на них Маркизу, он ничего не ответил, двинулись к холму через мост Пия Девятого. Только что съехали с моста — резкий вираж в сторону, тормозим. Вовремя, еще бы немного — и… Старуха, волоча обернутую тряпками ногу, вскарабкалась на тротуар и дате не оглянулась.
Маркиз вцепился в мой локоть.
Отвратительный ком стоял у меня в горле.
— Почему вы ее не раздавили?
Женщина-шофер не понимает. Маркиз все твердит свое.
Женщина решила, видимо, что он шутит, теперь ведь в ходу черный юмор, я вижу в зеркальце, как она улыбается.
— Вы знаете, во сколько обойдется взобраться наверх? — спрашивает она. — Может получиться очень дорого.
— Ваше дело вести как следует.
Перестала улыбаться, но все еще смотрит на нас в зеркальце.
— Откуда вы?
— Мы готтентоты.
— Нет, — уточняю я, — это он — готтентот, а я — чилиец.
Женщина качает головой:
— Не знаю, зачем пускают к нам так много иностранцев. — Она в плохом настроении. — Мой муж работает у «Гэт и Чавес»; так вот к ним явился однажды какой-то тип, очень хорошо одетый, и говорит — я от президента, президент хочет купить плащ, пусть ему пришлют несколько штук, он выберет. Дали ему шесть плащей и мужа послали с ним. А знаете ли, что этот тип сделал? Оставил мужа в такси, просил подождать, взял плащи, вошел во дворец Монеда через ту дверь, что на Агустинас, а вышел, видимо, через другую, на Аламеду. Оказалось потом — колумбиец какой-то, мошенник бессовестный. Мужа чуть не уволили, и еще пришлось таксисту платить, он два часа дожидался.
— Наверняка этот мошенник на пару с президентом работает, — сказал Маркиз.
Женщина задумалась.
— Вот и хорошо, зато теперь вы знаете, что собой представляет наш президент. Не надо было за него голосовать.
— Я и не голосовала.
— А муж ваш голосовал?
— Да, он голосовал.
— Ну, вот и терпите. И будьте благодарны колумбийцу, он преподал вам урок, чтоб вы лучше разбирались в политике.
Женщина нахмурилась, замолкла. Дорога спиралью поднималась на холм; с каждым поворотом панорама становилась все шире.
Внезапно Маркиз схватил меня за руку.
— Зачем он приехал?
— Кто?
— Этот господин.
— Ну что ты. По-моему, все ясно.
— Ты не знаешь венесуэльских адвокатов. Старик помрет, я останусь единственным наследником, а он в качестве моего адвоката все и прикарманит.
Я молчал.
— Ну, скажи же что-нибудь, не будь сволочью.
Женщина-шофер нервничала, вела машину плохо, поворачивала слишком резко. Я глядел через стекло наружу. Дорога кружила спиралью, все обширнее становился пейзаж. Будто китайская картина: на сто тысяч ли раскинулись горы и реки.
— Я не знал, что твой папа жив, — я все еще не поворачивал головы, — я даже думал, что у тебя вообще не было отца.
— Как может не быть отца!
— Ты же такой оригинальный, особенный.
Женщина опять наблюдала за нами в зеркальце.
Много лет не был я на Сан-Кристобаль. Несмотря на ледяной ветерок, я опустил стекло и наслаждался видом. Маркиз откинулся на сиденье. Наконец мы добрались до статуи Пресвятой Девы, скинулись, дорога в самом деле обошлась чертовски дорого. Маркиз за руку попрощался с женщиной-шофером, попросил передать привет мужу; мы взобрались на смотровую площадку, стояли, облокотясь на перила.
