Сердце замирает в груди, когда я отчетливо слышу звук открывающейся двери и топот множества ботинок.
— Ну наконец-то! В подвал его! — отдает приказ неизвестная стерва и, судя по стуку каблуков, идет следом.
Зареченский вносит меня в какое-то помещение где пахнет сыростью, и усаживает на твердый стул.
— Не волнуйся, Крис, все будет хорошо, — опять шепчет он мне прямо в ухо, даже умудряется прикоснуться губами к мочке.
— Этого подвешивайте сюда, — продолжает командовать женщина. От сдавленного мужского стона у меня внутри закручивается тугой узел.
— Очнулся, выблядок? — шипит эта психопатка, а затем выкрикивает: — Всё, валите все, дальше я сама!
Шаги в сторону выхода, громкий лязг. Словно кто-то захлопнул дверь и закрыл её на засов.
Опять слышу глухой стон, а затем уже ругательство. Боже… это Тарасенко. Это его голос!
Мычу, не в силах поверить, что это он, — и тут же слышу подтверждение своих самых страшных домыслов:
— Крис?
— Да-да, твоя сучка здесь, маленький гаденыш.
— Милена? Ты совсем еб***лась! Отпусти её! Тварь! — ругается Тарасенко — и тут же шипит.
Я не вижу его, ничего не вижу, и от этого хочется выть. Дергаю руки вверх, но они явно привязаны к ногам; опускаю голову вниз, чтобы стянуть проклятую повязку с глаз. И почти сразу же ощущаю болезненный тычок в плечо, а следом и злобное шипение:
— Сиди смирно, шлюха!
— Крис, не двигайся, — это уже хриплый голос Жени.
— Правильно, не двигайся! Я с тобой чуть позже продолжу, а пока займусь мои любимым пасынком! — рычит эта психованная. — Ну, рассказывай, гаденыш, как убил моего мальчика!
— С чего ты взяла, что я его убивал?
— Помнишь вот эту девку? — она шуршит чем-то и тут же добавляет: — Вижу, что помнишь… Эта дура притащилась на похороны твоего папаши и начала что-то там причитать. А я, когда прислушалась к её пьяному бреду, поняла, о чем она говорит, и приказала привести её ко мне. И эта пьянь рассказала, что жила с твоим папашей тринадцать лет. Да-да, с тех самых пор, как он вытащил её из того домика, в котором погиб мой мальчик. Оказывается, эта шлюха сидела там на привязи несколько дней, пока не появился ты и не убил всех. Всех! В том числе и моего мальчика! Своего собственного брата, тварь! А её спас. Затем вызвал своего папашу, и тот уничтожил все следы, забрав тупую шалаву с собой!
Последние слова она не говорит, а воет, захлебываясь от злости, гнева и боли.
Я бы, может, её даже пожалела, если бы не понимала, о чьей смерти говорит эта психованная.
Женя убил всех тех, кто надо мной надругался. Он убил собственного брата ради меня… Если до этого я испытывала вину и угрызения совести из-за того, что думала о моем муже плохо, то теперь… Если мы и выберемся отсюда, я просто не заслуживаю его прощения… никогда.
Я слышу сдавленное ругательство Тарасенко, и вдруг кто-то со всей силы долбится в дверь.
— Милена Артуровна! Тут срочный звонок. Это ваш отец!
— Бл***, когда же уже сдохнет этот старый пи**р! — тихо бурчит себе под нос эта самая Милена Артуровна и, цокая каблуками, удаляется. Открывает засов, противно лязгает дверью.
— Крис, все будет хорошо, — слышу уставший голос мужа и, не выдержав, всхлипываю. — Не плачь, мы выберемся, — он хмыкает и добавляет: — И я тебя к кровати прикую, чтобы больше не вздумала сбегать.
Внутри меня всё обливается кровью. Паника, страх и вина скручивают желудок. Я вновь сгибаюсь пополам и пытаюсь сдернуть с глаз повязку.
Но в этот момент с грохотом открывается дверь, заставляя меня застыть. Я слышу топот и незнакомые мужские голоса:
— Скорую, срочно! Диктую адрес…
— Евгений Николаевич, вы как?
— Почему так долго? Освободите мою жену, — хрипло приказывается Тарасенко.
— Тут дачный поселок, сигнал охватывал сразу несколько домов, пока всё обыскали…
— Кристина Эдуардовна, не волнуйтесь, сейчас мы вас освободим, не переживайте, уже все закончилось…
Голоса и звуки сливаются воедино. Меня наконец-то развязывают, вытаскивают кляп, убирают повязку с глаз, разминают ноги, руки, плечи. Проморгавшись, я вижу Женю.
Одежда моего мужа вся в крови, его с двух сторон поддерживают мужчины в спецодежде, как у военных.
— Женя? — прокашлявшись, зову его я.
Кто-то помогает мне встать на ноги и, поддерживая, подводит к мужу.
Он кладет свою большую горячую ладонь мне на щеку и, приблизив своё лицо, заглядывает в глаза.
— Прости, — тихо шепчу и, осторожно подняв руку, дотрагиваюсь до его разбитой губы.
А этот невозможный мужчина закрывает глаза и очень тихо выдыхает:
— Сначала выпорю, потом прощу.
Я улыбаюсь и осторожно целую его в верхнюю губу, чувствуя соленый вкус собственных слез.
