Мир Майки Маккензи рухнул, когда его сестру изнасиловал парень из богатой семьи. Мир Элли Паркер содрогнулся, когда ее брата обвинили в страшном преступлении. Когда их миры соприкоснулись, произошел взрыв. Семья должна быть на первом месте. Но что делать, если на одной чаше весов оказывается преданность родным, а на другой – любовь? Смелый и решительный роман о верности и необходимости выбора. Но прежде всего о любви.
Майки думать было тошно, во что превратилась его жизнь.
На прилавке стоял пакет молока. Аджай в нетерпении протянул руку. А Майки тем временем рыскал в кармане куртки в поисках монет, завалявшихся среди старых чеков и скомканных бумажных платков. Женщина в очереди за ним нервно переминалась с ноги на ногу. Парень, стоявший следующим, нетерпеливо кашлянул.
Майки почувствовал, как закипает злость.
– Прости, – пробормотал он, – придется оставить. Аджай покачал головой:
– Бери-бери, завтра заплатишь. И вот еще шоколадки для сестер.
– Да нет. Не надо.
– Не глупи, бери. – Аджай сунул в пакет к молоку пару батончиков. – Удачи тебе.
В этом Майки сильно сомневался. Удача ему не улыбалась уже пару месяцев.
И все же он заставил себя кивнуть в знак благодарности. Взял пакет и вышел.
На улице по-прежнему лил дождь, завесу из мельчайших брызг высвечивала из темноты флюоресцентная лампа над дверью. Майки глубоко вздохнул, надеясь учуять запах моря, но пахло холодильными камерами – вентиляция гнала теплый воздух из подсобок магазина. Натянув капюшон на голову, он двинулся через дорогу к дому.
Холли сидела на ковре перед теликом и ела чипсы из пакета. Карин наконец прекратила рыдать и стояла рядом на коленях, причесывая сестру.
Майки взглянул на нее:
– Тебе лучше?
– Немного.
– Так, может, расскажешь, что стряслось? Карин пожала плечами:
– Хотела выйти на улицу. Но дальше двери не получилось.
– Ну, уже кое-что. Она закатила глаза:
– Ага. Открывай шампанское.
– Для начала неплохо.
– Да нет, Майки, это конец. У Холли кончилось молоко для хлопьев, а я не смогла даже в магазин выйти.
– Зато я смог и принес молока. Чаю хочешь?
Он пошел на кухню и набрал чайник. Открыл шторы, потом и окно. Дождь почти кончился, с улицы повеяло свежестью. Где-то плакал ребенок. Кричала женщина. Трижды хлопнула дверь. Бум! Бум! Бум!
Зашла Холли и достала коробку с хлопьями. Майки потрепал ее за воротник пижамы:
– Почему в школу не одеваешься?
– Потому что не пойду.
– Еще как пойдешь.
Холли прислонилась к дверце холодильника, вскинула голову и закатила глаза:
– Как я могу идти в школу, когда сегодня слушание?
Майки нахмурился. Она-то откуда знает?
– Холли, смотри-ка. Если пообещаешь сейчас же пойти одеваться, я тебе шоколадку дам. «Кит-кат».
– Две или четыре палочки?
– Четыре. " Порывшись в пакете, он достал батончик и помахал у нее перед носом.
– И маму разбуди.
Холли удивленно вытаращилась на него:
– Правда?
– Да. – Если уж это не «особый случай», то что? Холли покачала головой, будто его идея показалась
ей полным абсурдом, схватила «Кит-кат» и бросилась вверх по лестнице.
Его мать считала, что в полиции Карин помогут, вот в чем проблема. Отвела ее в участок и сообщила о случившемся, а потом и успокоилась, видимо решив, что сделала все, что могла. Но от этих копов толку ноль. Назадавали Карин кучу личных вопросов, хотя видно было, что та расстроена. А потом еще женщина-коп, что привезла Карин домой, нахмурившись, оглядела бардак у них дома, как будто всю их семью осуждала. Мать не обратила внимания, но Майки от злости аж язык прикусил, так что во рту появился привкус крови, густой и ржавый.
Потом, когда она ушла, Майки выпытал у Карин адрес и велел Джеко заехать за ним на машине. Джеко и ребят привел, но когда они добрались домой к тому ублюдку – было уже поздно. Тома Паркера арестовали за несколько часов до этого, а на месте уже орудовали судмедэксперты.
Почти две недели Майки ждал, когда гнев утихнет. Но разве это возможно, если все внутри переворачивается, когда Карин плачет? Как можно не злиться, глядя, как Холли гладит ее по руке, трясет за плечи, похлопывает по щекам, как будто Карин – радио, которое нужно настраивать, или сломанный телевизор?
Его мать нашла тот еще выход – ото всех спрятаться. Но когда восьмилетняя девчонка утешает пятнадцатилетнюю, значит, мир перевернулся с ног на голову. И надо что-то делать.
Он заварил чай, принес его в комнату и поставил на стол перед Карин. Та устроила себе гнездо на диване. Она теперь все время так делала – обкладывалась кучей одеял, подушек и свитеров.
Майки подошел и сел рядом:
– Ну, как себя чувствуешь?
Ее лицо было в тени и оттого выглядело еще более печальным.
– Наверняка его выпустили, – пробормотала она. – Небось ходит уже, веселится.
– Его к тебе не подпустят. И запретят писать эсэмэски или разговаривать. Да и наверняка датчик на него навесили.
Карин кивнула, но уверенной не казалась.
– В школе есть одна девчонка, – проговорила она. – В прошлой четверти она гуляла с семью парнями, и все называли ее шлюхой.
Ну вот, опять.
– Ты не шлюха, Карин.
– А парень, с которым мы вместе ходим к репетитору, – у него было десять девчонок за одну только прошлую четверть. И знаешь, как его называют?
Майки покачал головой.
– Жеребцом.
– Что ж, они ошибаются.
– Ну а как тогда называть таких, как он?
– Не знаю. Она вздохнула, легла на диван и уставилась в потолок.
