Ты такой светлый полностью

Kен Арвe позвонил, когда мы грелись на веранде под лучами солнца. Он со мной работает, этот Keн Aрвe, крепкий такой парень, вырос в большом городе на западе Норвегии. Как многие другие, в психиатрию Кен пришел, испытав в жизни всякого. Начинал он как музыкант-ударник и вышибала, потом заделался барменом, а когда женился и пошли у него детишки, стал подыскивать себе работу, которая лучше сопрягалась бы с новым ритмом жизни. Взял да и уехал подальше от города, хотя тоже на побережье, наверняка чтобы сэкономить, в городе‐то цены жуть какие высокие, и устроился дневным дежурным в психиатрическую службу. Keн Aрвe неплохой мужик, сутулый такой, тяжелый и крупный, с опущенной по‐лошадиному головой, которую украшает рыжая борода, его не сразу и отличишь от моих подопечных. Татуировки на пальцах, на руках, на шее, на мертвенно-бледных ногах, выставленных на всеобщее обозрение круглый год, поскольку в любую погоду он носит шорты до колен. Весной и летом он всегда в сандалиях. Вибеке неизменно называет его ваш хиппи. Жена Keна Aрвe держит лавочку в одном из заброшенных пакгаузов на берегу фьорда, занимается изготовлением и продажей всяких поделок для дома, и если вид Keна Aрвe наводит на мысли о Вудстокском фестивале, то от его супруги так и веет привольными семидесятыми, – думаю, она даже подмышки не бреет. Мы с Keном Aрвe ладим не особенно хорошо, может, просто потому, что мы с ним слишком похожи: оба мямли, обоих раздражает, что другой не в состоянии быстро принимать решения, но зато мне кажется, что это помогает увидеть собственные недостатки со стороны, такой вот вид самокритики.

Звонил он рассказать про Лукаса, тот попал в больницу.

Я встал и отошел в сторону от дам, они зацепились языками и болтали в свое удовольствие.

– Ох, – сказал я. – Все плохо?

– Плохо, чего уж, – сказал Keн Aрвe.

– Ох.

– Он только о тебе и говорит. А ты дома?

На работе не раз обсуждали эту манеру чуть что – звонить тем, у кого свободный день. Keн Aрвe как раз из тех, кто при малейшей загвоздке хватается за телефон, звонит – чаще всего мне – и вызывает на работу. Вообще же мы сами решаем, кому в какую смену выходить, а если надо, меняемся, начальство в это не особо вникает, и слава богу.

– Нет, – сказал я. – Я уехал в горы. А что случилось‐то?

– Ну, тут такое дело, – сказал Keн Aрвe, – побили его.

– Да ну?

Этого я не ожидал и сперва отошел к перилам и постоял там, вглядываясь в раскинувшуюся внизу долину с ее зелеными холмами – женственный такой пейзаж. Потом, продолжая разговор, обогнул угол дома и дошел до места, где веранда заканчивалась. Оттуда открывался вид на тянущиеся вверх горные склоны. Голоса женщин за моей спиной были тут почти не слышны, а солнце светило сбоку, а не прямо в лицо. Keн Aрвe рассказал, что накануне вечером в какой‐то городской пивнушке Лукас чего‐то не поделил с одним из лоботрясов из Белой Силы, шайки из восьми-девяти национал-социалистов, осчастливившей ближайший к нам город своим присутствием. Эти обалдуи облюбовали для своих встреч старый дом культуры, накачиваются там спиртным, слушают ой-панк, мнят себя продолжателями традиций южных штатов и мечтают очистить город, страну и мир от иммигрантов.

– Ну, Лукас в своем стиле, – вздохнул я.

– Вот-вот, не может придержать язык, – откликнулся Keн Aрвe.

Именно такие фразочки меня в нем и раздражают. Не знаю, может, потому что я и сам способен выдать такую.

– Но это же хорошо, – возразил я, – что он умеет отстоять свое мнение, у него осознанная политическая позиция.

Лукас соображает много лучше большинства тех, кого я знаю, он мог бы добиться успеха на любой работе, выполнял бы ее с блеском, если бы его голова не была забита массой тяжелых воспоминаний, всяческими страхами и еще много чем, что не дает ему проявить себя.

– Так‐то оно так, – сказал Keн Aрвe, – только что хорошего может выйти из перебранки с Гормом и его подпевалами, приехавшими в город оторваться после работы и бухавшими с четырех дня?

– Ничего, – кивнул я, – знаю. А сейчас‐то? Как он сейчас?

– Несколько ребер сломано, сильное сотрясение мозга. Уложили его, наблюдают.

– Ах ты черт, – сказал я.

– Дa уж.

– Но я‐то чем могу помочь? – спросил я, подумав, честно говоря, что звонить мне было необязательно.

– Да вот он все лежит и плачет, – сказал Keн Aрвe таким голосом, что мое раздражение как рукой сняло.

– Ну?

– Да вроде на этот раз дело в чем‐то другом, – сказал Keн Aрвe. – Мол, поговорить хочет.

– О чем поговорить?

– Ну, рассказать.

– И?

– Ну вот он лежит, тихо так, и только плачет. Не буянит. Плачет, и все. Как‐то это непонятно. Сначала едет в город, сам лезет к этому Горму с его оболтусами…

– То есть как лезет?

– Ну да, мне кажется, он сам нарывался, хотел, чтобы его побили.

– Правда?

– А потом лежит там, такой совсем…

Keн Aрвe замолчал.

– Совсем какой?

– Пришибленный. Не знаю, как еще сказать.